Вячеслав Гот – Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ (страница 3)

Они вышли на улицу. Дождь усилился. Андрей смотрел на мокрый асфальт, на силуэты прохожих под зонтами, на красные флаги над зданиями.

Я здесь, – думал он. В самом сердце катастрофы. В теле чужого человека. С знанием будущего, которое нельзя никому рассказать.

Но впервые за два дня он почувствовал не панику, а решимость. Он не бог. Не спаситель. Просто человек с картой будущего в кармане. И шансом изменить хотя бы одну страницу этой карты.

Мундир всё ещё жал. Но теперь – уже не как клетка. Как доспехи.

И он знал: завтра, на борту «Славы», начнётся его война. Не с немцами. С историей.

Глава 3. Карта проливов

Штаб Моонзундской обороны, остров Эзель, 30 сентября 1917 года

Карта лежала на столе, как диагноз.

Большой лист промасленной бумаги, расчерченный синими и красными линиями, с цифрами глубин, обозначениями течений, крестиками минных полей. Ирбенский пролив – узкая артерия между материком и островами, ведущая в Рижский залив. По обе стороны – острова: Эзель слева, Даго справа, между ними – Моон с его крохотными деревушками и каменистыми берегами. На карте всё выглядело логично, почти спокойно. Но Андрей видел не линии и цифры. Он видел смерть.

– Итак, господа, – адмирал Бахирев стоял над картой, палец его указывал на узкость у мыса Рона. – Немецкий десант высажен на южном берегу Эзеля. Наши части отступают к Капсэ. Задача флота – прикрыть эвакуацию сухопутных войск и не допустить прорыва врага в Рижский залив.

В кают-компании штабного катера, переоборудованного под командный пункт, собрались офицеры: командиры эсминцев, артиллеристы с береговых батарей, представитель Центробалта с красной повязкой на рукаве. Все смотрели на карту с разной степенью понимания. Кто-то видел тактическую задачу. Кто-то – последний шанс проявить себя перед лицом надвигающегося краха. Андрей видел расписание похорон.

– Силы неравны, – произнёс командир эсминца «Гром» капитан 3-го ранга Воронцов. – По разведданным, у немцев не менее восьми дредноутов, линкоров и крейсеров. У нас – два броненосца береговой обороны и горсть эсминцев. Это не бой. Это расстрел.

– Приказ Ставки – удерживать позиции до полной эвакуации транспортов, – отрезал представитель Центробалта – матрос с грубым лицом и пронзительными глазами. – Совет экипажей постановил: флот не отступит. Честь Балтийского флота!

Андрей сдержал стон. Честь. Это слово убьёт сотни людей. В учебниках, которые он читал в своём времени, Моонзунд называли «последним актом самоубийства старого флота». Не героизмом – самоубийством. Офицеры, цеплявшиеся за призраки былого величия. Матросы, верившие в революционную непобедимость. И ни те, ни другие не видели того, что видел он: цифры на часах, координаты залпов, время гибели каждого корабля.

– Разрешите, товарищ адмирал? – Андрей встал, подошёл к карте. Его палец лег на изгиб пролива у острова Вормси. – Здесь глубина резко падает с пятнадцати до восьми саженей. Мели тянутся почти на две мили в сторону Даго. Немецкие дредноуты осадкой девять метров не рискнут идти здесь в полную силу. Им придётся сбавить ход до восьми узлов, выстроиться в колонну.

– И что из этого следует? – спросил Бахирев, прищурившись.

– То, что мы можем использовать эту узость. Не стоять насмерть у мыса Рона, как предполагает диспозиция, а занять позицию здесь. – Палец Соколова скользнул к Кассар-Вику. – Течение здесь устойчивое – два с половиной узла на северо-восток. При отливе – три узла. Немцы, входя в пролив, будут иметь его в корму. Мы – в лоб. Это даст нам преимущество в манёвре.

В кают-компании наступила тишина. Офицеры переглянулись. Предложение звучало разумно – но противоречило утверждённому плану.

– Вы предлагаете изменить диспозицию без согласования со Ставкой? – холодно спросил представитель Центробалта.

– Я предлагаю адаптировать диспозицию к реальным условиям навигации, – парировал Андрей. – Приказ Ставки говорит «прикрыть эвакуацию». Он не указывает конкретную точку обороны. Моя задача как штурмана – выбрать позицию, где наши корабли смогут эффективно действовать. А на мели у Рона «Слава» станет неподвижной мишенью.

– Неподвижной мишенью он станет в любом случае! – вмешался Воронцов. – Против дредноутов у нас нет шансов. Рано или поздно – но мы проиграем этот бой.

– Проиграем бой – не значит проиграть операцию, – тихо сказал Андрей. – Наша цель не победа над эскадрой Люцова. Наша цель – выиграть время. Двадцать четыре часа. Этого хватит, чтобы эвакуировать последние транспорты с Эзеля. А для этого не нужно умирать красиво у мыса Рона. Нужно умереть умно – или, лучше, не умирать вовсе.

Он замолчал, чувствуя, как сердце колотится в груди. Каждое слово было шагом по лезвию. Слишком много «знает» этот Соколов. Слишком точно предсказывает поведение немцев. Слишком рационален в эпоху, когда честь ценилась выше жизни.

Бахирев долго смотрел на карту. Потом поднял глаза на Андрея.

– Почему именно Кассар-Вик? Почему не другие позиции?

Потому что там «Слава» сядет на мель в 11:47 17 октября. Потому что правая башня будет выведена из строя в 10:35. Потому что эсминец «Гром» взорвётся от попадания в котельное отделение в 11:02.

– Потому что там течение работает на нас, – сказал Андрей, глядя адмиралу в глаза. – И потому что оттуда можно быстро отойти к северному выходу из пролива, если положение станет критическим. У мыса Рона – тупик. Отступать будет некуда.

Бахирев кивнул – едва заметно.

– Завтра утром выйдем в море для разведки фарватера. Соколов, вы со мной на «Новике». Посмотрим эти глубины собственными глазами.

Совещание закончилось. Офицеры разошлись, обсуждая план. Андрей остался у карты один. Его палец скользнул по знакомому маршруту – от Ирбенского пролива к месту гибели «Славы». Он закрыл глаза и увидел не линии на бумаге, а реальность будущего боя:

17 октября, 10:23. Серое небо. Ледяной ветер с Балтики. «Слава» стоит на якоре у Вормси. В бинокль – силуэты немецких дредноутов. Первый залп – всплеск в двух кабельтовых от борта. Второй – ближе. Третий – попадание в правую башню. Взрыв. Пожар. Крики раненых…

– Товарищ капитан? – голос представителя Центробалта вывел его из видения. Матрос стоял у двери, пристально глядя на Андрея. – Вы часто бываете так… задумчивы перед картой?

– Навигация требует концентрации, – ответил Андрей, не поворачиваясь.

– Или вы что-то знаете, чего не знаем мы?

Холодок пробежал по спине. Он следит за мной.

– Я знаю море, – спокойно сказал Андрей. – Больше, чем некоторые. Это и есть моя ценность для флота.

Матрос помолчал, потом кивнул:

– Совет экипажей ценит профессионализм. Но не терпит тайн. Особенно сейчас. Помните это, товарищ капитан.

Он вышел. Андрей остался один с картой. И с мёртвыми, которых ещё не было.

Он провёл пальцем по линии пролива – от входа до точки гибели «Славы». Потом достал карандаш и в углу карты, где никто не увидит, сделал пометку: «17.10 – 10:23 – залп „Кёниг“». Мелкая, почти незаметная цифра. Для него – маяк во тьме будущего. Для других – просто пометка штурмана.

Но когда он поднял голову, взгляд упал на другой участок карты – севернее, у острова Даго. И в памяти всплыла деталь, которую он упустил в своих расчётах. Не в учебниках, не в монографиях – в одном из архивных дневников мичмана с «Славы», который он читал год назад в библиотеке Академии наук:

«…а старый лоцман с Даго говорил, что у мыса Пурку в отлив открывается фарватер метров в пятнадцать глубиной, но течением его заносит каждый сезон, и нынче, мол, там мель, а через год – чисто. Только местные знают…»

Андрей замер. Мыс Пурку. Северная оконечность Даго. Не на основных фарватерах. Не на официальных картах. Но если лоцман был прав… Если в октябре 1917 года там действительно была чистая вода…

Это меняло всё.

Немцы пойдут основным фарватером – они не рискнут неизвестными водами. Но русские корабли, зная о тайном проходе, могли обойти пролив с севера. Не вставать насмерть у Вормси. Не ждать гибели у Кассар-Вика. А ударить с фланга – или, если повезёт, вообще избежать боя и прикрыть эвакуацию с другого направления.

Он лихорадочно искал на карте мыс Пурку. Нашёл – крохотная отметка на краю листа. Глубины не указаны. «Опасно для плавания» – стандартная надпись для необследованных вод.

Но он знал больше. Знал из дневника мичмана. Знал из будущего.

Андрей сел за стол, взял чистый лист и начал чертить. Не официальную схему – набросок для себя. Фарватер у Пурку. Течение. Время прилива 17 октября. Ветер с северо-запада – будет мешать немцам, помогать своим. Если выйти в море ночью 16-го… Если использовать туман над проливом… Если…

Дверь открылась. Вошёл Бахирев.

– Ещё работаете, Соколов?

– Да, товарищ адмирал. Думаю, над альтернативными маршрутами.

Адмирал подошёл, заглянул через плечо. Увидел набросок у мыса Пурку.

– Пурку? Это же нехоженая вода. Лоцманы говорят – мели и камни.

– Лоцманы ошибаются, – тихо сказал Андрей. – Особенно когда боятся немцев больше, чем мелей.

Бахирев пристально посмотрел на него.

– Вы очень уверены в своих предположениях, Соколов. Откуда такая уверенность?

Андрей поднял глаза. Взглянул на адмирала – уставшего, измученного, но всё ещё цепляющегося за надежду.

– Из опыта, товарищ адмирал. И из желания, чтобы мои моряки увидели дома своих жён и детей. Не все войны выигрываются в открытом бою. Иногда победа – это умение уйти с поля боя живым.