Вячеслав Гот – Попаданец 1941. Сорвать «Барбароссу» (страница 2)
Она не была похожа на головную боль после бессонной ночи. Это было ощущение, будто черепную коробку раскалили добела, а затем резко охладили льдом. Алексей попытался вдохнуть, но воздух оказался тяжёлым, насыщенным запахом старого дерева, дешёвого табака и какой-то едкой химии.
Он открыл глаза.
Вместо знакомых обоев в цветочек московской квартиры перед ним нависал потолок с лепниной. Тяжёлые балки из тёмного дерева пересекали его крест-накрест. Свет был тусклым, желтоватым, исходящим от настольной лампы с зелёным стеклянным абажуром.
Алексей попытался сесть, но тело не слушалось. Оно казалось чужим. Более тяжёлым, напряжённым. Руки, лежащие на столе, были не его. Крупнее, жилистее, покрыты светлыми волосами. На безымянном пальце левой руки блестело простое золотое кольцо.
– Где… – он хотел сказать «где я», но голос прозвучал хрипло и странно.
Он говорил по-немецки.
Мысль пронзила сознание как удар током. Он не учил немецкий в совершенстве, читал только со словарём. А сейчас фраза «Wo bin ich?» сорвалась с губ автоматически, с правильным берлинским акцентом.
Алексей зажмурился. В голове вспыхнули чужие образы.
Улица. Дождь. Блеск чёрных мундиров СС. Вкус холодного кофе в офицерской столовой. Лицо женщины со светлой косой, машущей рукой на перроне. Курт. Меня зовут Курт.
Вспышки памяти накладывались на его собственное сознание, как двойная экспозиция. Алексей Волков, историк из 2026 года, и Курт Вебер, офицер Абвера, 1941 год. Две личности боролись за доминирование в одном черепе.
– Тише, – прошептал он, хватаясь за виски. – Тише.
Постепенно боль отступила, оставляя после себя пульсирующий ритм. Алексей поднял взгляд на свои руки снова. На них была форма. Серо-зелёная шерсть. На рукаве – орёл вермахта, расправивший крылья над свастикой. На погонах – две звёздочки. Гауптман. Капитан.
Он резко встал. Стул с грохотом отлетел назад.
Комната была небольшой, но уютной, в стиле немецкого бюргерства. Письменный стол, заваленный бумагами. Книжный шкаф с корешками книг на немецком. В углу – вешалка с шинелью и фуражкой. На стене – карта Европы.
Алексей подошёл к зеркалу, висевшему над умывальником в углу комнаты.
Из зазеркалья на него смотрел незнакомец. Лицо было узким, волевым. Светлые, почти белые волосы зачёсаны назад. Глаза – холодного голубого цвета. Шрам через левую бровь, уходящий к виску. Ему было около тридцати пяти лет. Никакого сходства с Алексеем Волковым, кроме цвета глаз.
– Курт Вебер, – произнёс он, глядя в отражение.
Имя отозвалось в памяти. Курт Вебер. Гауптман. Служба в отделе «Иностранные армии Востока» управления Абвер-2. Занимается сбором данных о дислокации войск РККА.
Алексей повернулся к столу. Бумаги лежали в идеальном порядке. Он взял верхнюю папку. На обложке штампом было выбито: «Geheime Kommandosache» – Секретный командный документ.
Он открыл её. Внутри были карты приграничных округов СССР. Красными карандашом были отмечены узлы связи, аэродромы, склады. Некоторые пометки были сделаны недавно, чернила ещё блестели.
В углу документа стояла дата: 17 марта 1941 года.
Алексей почувствовал, как холодеет внутри. Это не сон. Не галлюцинация. Он действительно здесь. В Берлине. За три месяца до начала войны, которая унесёт десятки миллионов жизней.
Он знал, что лежит в этой папке. Знал, что эти красные пометки превратятся в огненные валы через девяносто семь дней. Знал, что люди, подписавшие эти карты, уже считают победу неизбежной.
– Я могу всё изменить, – прошептал он по-русски, забывшись.
Осознание ударило его с новой силой. Он находится в сердце зверя. У него есть доступ к информации, которой нет даже у многих советских разведчиков. Он знает план «Барбаросса» не по обрывкам донесений, а из первых уст.
Но он и в смертельной опасности. Один неверный взгляд, одна оговорка, одно несоответствие в поведении – и его расстреляют как шпиона. Или, что хуже, отправят в застенки гестапо, где из него выбьют всё, что он знает, прежде чем убить.
Алексей закрыл папку и глубоко вдохнул. Воздух всё ещё пах табаком и страхом, хотя в комнате никого не было.
Нужно действовать. Нужно понять, кто такой Курт Вебер на самом деле. Был ли он убеждённым нацистом? Были ли у него друзья? Враги?
Он начал лихорадочно рыться в ящиках стола. Письма. Фотографии. Дневник.
Дневник был небольшим, в чёрной обложке. Алексей открыл последнюю запись.
«15 марта. Встреча с полковником Пикером прошла успешно. Он доволен анализом по Киевскому округу. Однако Шелленберг снова смотрит косо. Кажется, СД подозревает утечку в нашем отделе. Нужно быть осторожнее. Эльза пишет, что дети здоровы. Если всё получится, к лету мы будем в Париже.»
Алексей перечитал последнюю фразу. «Если всё получится». Что это значит? Вебер участвовал в какой-то внутренней игре? Или просто надеялся на скорое окончание кампании?
Имя Шелленберга заставило насторожиться. Вальтер Шелленберг, глава внешней разведки СД. Конкурент Канариса, шефа Абвера. Противостояние между Абвером и СД было легендарным. Если Вебер попал под прицел СД, это осложняло задачу вдвойне.
Внезапно за дверью раздались шаги. Твёрдые, уверенные. Кто-то приближался к кабинету.
Алексей замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал паролей, не знал распорядка дня, не знал, кого ждать.
Рука сама потянулась к папке на столе, чтобы закрыть её. Движение получилось слишком резким, нервным.
– Herr Hauptmann? – раздался голос за дверью. Голос был сухим, официальным.
Алексей судорожно оглянулся. Что ответить? Каким тоном?
В памяти всплыло лицо адъютанта. Фельдфебель Шмидт. Преданный, педантичный, но не лишённый человеческих черт.
Алексей выпрямил спину. Он был офицером вермахта. Он должен вести себя соответственно. Любой признак слабости сейчас станет фатальным.
– Ja? – откликнулся он, стараясь придать голосу ту же сухость, что и у посетителя.
– Полковник Пикер ждёт вас в зале совещаний. Через десять минут. Тема: «Восток».
Алексей сглотнул ком в горле.
– Ich komme, – ответил он. Я иду.
Шаги удалились.
Алексей оперся о стол, чувствуя, как дрожат колени. Первое испытание. Он выдержал. Но впереди было совещание. Там будут люди, которые знают Вебера годами. Там будут обсуждать войну против его родной страны.
Он посмотрел на свою форму в зеркале. Серая ткань скрывала человека из будущего.
– Хорошо, Курт, – сказал он своему отражению. – Давай посмотрим, насколько хорошо ты умеешь лгать.
Он взял фуражку, поправил воротник и направился к двери. За ней начиналась война. И у него было всего десять минут, чтобы подготовиться к первой битве.
Глава 3. Пробуждение в Берлине
Дверь кабинета оказалась тяжёлой, из тёмного дуба, с холодной латунной ручкой. Алексей на секунду замер, прежде чем нажать на неё. Ладонь вспотела. Он вытер её о брюки формы – движение получилось инстинктивным, будто тело помнило эти манеры лучше, чем разум.
Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине коридора.
Алексей вышел.
Коридор штаба Абвера был длинным и полутёмным. Пол, выложенный черно-белой плиткой, блестел от тщательной уборки. Стены украшали портреты фюрера и карты мира, где Германия занимала центральное место. Воздух здесь был другим – не таким спёртым, как в кабинете, но более тяжёлым. Запах полы, машинного масла, дешёвой канцелярской бумаги и скрытого страха.
Вдоль стен стояли часовые. Не просто солдаты, а эсэсовцы в чёрной форме, с автоматами MP-40 на груди. Их взгляды скользили по проходящим офицерам, оценивая, сверяя лица с какими-то внутренними списками.
Алексей сделал шаг. Сапоги стукнули по плитке. Звук был непривычно громким.
– Gutentag, герр Вебер, – раздался голос слева.
Алексей повернулся. К нему приближался майор в форме люфтваффе. Лицо знакомое – всплыло из обрывков памяти Курта. Ганс Рихтер. Сотрудник отдела связи. В памяти всплыло ощущение: человек надёжный, но болтливый. Любит посплетничать о делах верховного командования.
– Gutentag, майор, – ответил Алексей, стараясь держать лицо неподвижным.
Рихтер подошёл ближе и неожиданно щёлкнул каблуками, вскинув руку в нацистском приветствии.
– Хайль Гитлер!
Время остановилось.
Для Алексея Волкова, человека из будущего, это движение было физически болезненным. Каждый инстинкт кричал: «Не делай этого. Не смей». Рука сама собой начала подниматься, управляемая мышечной памятью Курта Вебера, но разум поставил блок.
Палец Рихтера дёрнулся. Его улыбка стала чуть менее дружелюбной. Глаза сузились.
– Что-то случилось, Курт? Ты выглядишь… рассеянным.