Вячеслав Гот – Мисс Харроу и смерть на базаре (страница 5)

Нури-бей уже отдавал распоряжения своим людям, когда раздался третий звук — на этот раз не крик, а глухой, тяжёлый удар, похожий на то, как падает мешок с мукой.

Он донёсся из лавки кузнеца Вагифа. Из той самой лавки, которая сегодня была закрыта.

Люди бросились туда. Мисс Харроу — следом, хотя её ноги уже начинали болеть от утренних пробежек.

Дверь в лавку Вагифа была не заперта. Её открыли, и все увидели то, что увидели: кузнец Вагиф висел на потолочной балке, затянув петлю из собственного кузнечного фартука. Глаза его были открыты, а в руке — зажата четвёртая записка.

Мисс Харроу подошла ближе, не обращая внимания на испуганные вздохи толпы. Она взяла записку за уголок и прочитала вслух:

«Джем умер двенадцать лет назад. Убил его Керим. Я только отомстил. Теперь я свободен»

Она повернулась к инспектору.

— Самоубийство? — спросил Нури-бей, хотя в его голосе не было уверенности.

— Слишком чисто, — ответила мисс Харроу. — Слишком аккуратно. Слишком вовремя. И слишком много записок для одного самоубийцы. Зачем убийце оставлять записку на месте чужого преступления, если он планирует покончить с собой? Зачем ему было нападать на Решата, если он уже решил умереть?

Она посмотрела на тело Вагифа. На его шее, под верёвкой, виднелись две странные царапины — параллельные, словно от когтей крупной кошки.

— Инспектор, — сказала она тихо. — Вагифа повесили. А потом подвесили, чтобы выглядело как самоубийство. Посмотрите на его руки — нет верёвочных ожогов на ладонях. Человек, который вешается, всегда хватается за верёвку в последний момент, даже если решил умереть. Это рефлекс. У Вагифа — ни одной царапины на пальцах.

Нури-бей подошёл, присмотрелся и выругался. Выругался так громко, что Фатьма-пиальщица упала в обморок, разбив ещё две чашки.

— Третье убийство, — сказал инспектор. — Или второе, не считая самоубийства, которое не самоубийство.

Мисс Харроу покачала головой.

— Восьмое, — поправила она.

— Откуда вы взяли восемь? — изумился Нури-бей.

— Я считаю иначе, — ответила женщина в сером, закрывая записную книжку. — Керим — раз. Вагиф — два. Джем, убитый двенадцать лет назад — три. И ещё пять человек, чьи жизни сломаны тайной, которую старый Керим унёс с собой в могилу. Вопрос не в том, кому мешал старый Керим. Вопрос в том, сколько ещё людей умрут, прежде чем мы узнаем, кем был Джем на самом деле.

Она посмотрела в сторону фонтана. Женщины в сиреневой шали там не было. И не было никого, кто мог бы рассказать правду.

Только толпа, которая с каждой минутой становилась всё более подозрительной.

И всё более молчаливой.

Глава 6. Алиби, слишком похожее на правду

К тому моменту, когда тело Вагифа сняли с балки и отправили в морг вслед за Керимом, базар уже жил своей странной, половинчатой жизнью. Половина лавок закрылась — торговцы разошлись по домам, испугавшись за свои жизни. Вторая половина, напротив, работала с удвоенной энергией, словно убийство привлекало покупателей. Мясник Ариф, например, продал за утро столько баранины, сколько обычно продаёт за три дня: люди запасались едой, чтобы не выходить из дома лишний раз.

Мисс Харроу сидела в тени старого платана — того самого, под которым Нури-бей пил утренний кофе, — и перечитывала свои заметки. Рядом с ней на скамье лежал недоеденный сандвич с сыром, который ей сунул в руки сердобольный булочник, и остывший чай. Она не заметила ни того, ни другого. Её внимание было приковано к трём строчкам, которые она написала крупными буквами в самом верху страницы:

КТО ИМЕЛ МОТИВ УБИТЬ КЕРИМА?

Под этим списком:

Вагиф (мёртв) — месть за Джема.

Женщина в сиреневом — неизвестный мотив.

Решат (жив, в больнице) — запуган, возможно, причастен.

Сулейман-медник — слишком много знает, слишком близок к месту преступления.

Хасан-молочник — врёт о времени, врёт о кошельке.

Джем — жив или мёртв? Если жив — главный подозреваемый.

Она подняла глаза и увидела, что к ней быстрым шагом направляется Нури-бей. Выглядел он так, будто его пропустили через мясорубку и забыли выключить: галстук съехал набок, пиджак расстёгнут, лицо красное от жары и раздражения.

— Я поговорил с больницей, — сказал он, плюхаясь на скамью рядом. — Решат очнулся. И дал показания.

— Какие? — спросила мисс Харроу, откладывая сандвич.

— Слишком подробные, — ответил инспектор с кислой миной. — Он говорит, что сегодня утром, за полчаса до убийства Керима, он видел, как из чёрного хода ковровой лавки выходил мужчина. Описал его: высокий, широкоплечий, в тёмной куртке, лицо скрыто капюшоном. И сказал, что этот мужчина нёс в руке нож.

— Нож, — повторила мисс Харроу со странной интонацией. — Он уверен, что это был именно нож, а не, скажем, свёрток или палка?

— Уверен. Говорит, лезвие блеснуло на солнце.

— В шесть тридцать утра? — переспросила мисс Харроу. — Солнце в это время только встаёт. Оно низко, светит с востока, прямо в чёрный ход. Если человек шёл с ножом, лезвие должно было отразить свет и ударить в глаза. Решат мог ослепнуть на секунду. Он упомянул об этом?

Нури-бей замер. Потом медленно достал блокнот, перелистнул несколько страниц и прочитал:

— «Я увидел блеск лезвия, и на мгновение мне показалось, что солнце ударило мне прямо в зрачки». Дословно.

— Слишком дословно, — вздохнула мисс Харроу. — Обычный человек не запоминает такие детали. Он запоминает страх, ужас, цвет куртки — но не угол падения солнечного света. Решат либо гениальный наблюдатель с фотографической памятью, либо... ему подсказали, что сказать.

— Вы думаете, он врёт?

— Я думаю, что его алиби слишком похоже на правду. А настоящая правда всегда немного неудобна, немного противоречива, в ней всегда есть шероховатости. Алиби Решата гладкое, как полированный мрамор. Хотите проверить?

Инспектор кивнул, и они вместе направились в сторону зеленной лавки, которую теперь охранял молодой стражник. Гульжан никуда не уходила — она сидела на пороге, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Увидев мисс Харроу, она вздрогнула и вскочила.

— Вы пришли сказать мне, что моего мужа арестуют? — спросила она дрожащим голосом.

— Нет, госпожа Гульжан, — мягко ответила мисс Харроу. — Я пришла задать вам один маленький вопрос. Вы не будете так добры, сказать мне, что делал ваш муж сегодня между шестью и семью утра?

Гульжан замялась. Посмотрела на дверь лавки, на небо, на свои руки — везде, только не в глаза собеседнице.

— Он... он был здесь, — сказала она наконец. — Мы вместе открывали лавку. В шесть мы уже были на месте.

— В шесть? — переспросила мисс Харроу. — Но ваш муж сказал инспектору, что пришёл в половине седьмого. Кто из вас ошибается?

Гульжан побледнела. И быстро, слишком быстро, поправилась:

— Я ошибаюсь. Точно ошибаюсь. Я плохо помню время. Я всегда плохо помню время. Мы пришли в половине седьмого. Как он и сказал.

Мисс Харроу и Нури-бей переглянулись. Разница в полчаса — это не просто ошибка. Это возможное алиби, которое рушится на глазах.

— Госпожа Гульжан, — сказал инспектор, повышая голос, — вы понимаете, что если вы скажете, что ваш муж был здесь в шесть, а он утверждает, что пришёл в половине седьмого, то у него есть неучтённые полчаса? Полчаса, за которые можно дойти до лавки Керима, убить его и вернуться?

Гульжан заплакала. Заплакала так же громко, как утром, когда нашли раненого Решата. Но в этих слезах мисс Харроу услышала кое-что новое: не горе, не страх, а именно что-то похожее на обиду. Обиду на мужа, который втянул её в это.

— Он не убивал, — прошептала она сквозь слёзы. — Решат не убийца. Он слабый. Он боится крови. Он даже курицу не может зарезать, я всегда сама...

— Тогда зачем он врёт про время? — спросила мисс Харроу.

Гульжан подняла на неё заплаканные глаза. И в этом взгляде было столько отчаяния, что мисс Харроу на мгновение усомнилась в своей теории.

— Потому что, — сказала Гульжан, — в шесть утра он был не здесь. Он был у лавки Вагифа. Они о чём-то говорили. Шёпотом. Я видела в окно. А когда он вернулся, у него на рукаве была кровь. Не его. Чужая.

Вот теперь мисс Харроу поняла, почему алиби Решата было таким гладким. Он не хотел, чтобы кто-то узнал о его визите к Вагифу. Потому что этот визит — если о нём станет известно — свяжет его с убийством кузнеца. А возможно, и с убийством Керима.

— Что именно сказал Вагиф вашему мужу? — спросила мисс Харроу, стараясь говорить как можно мягче.

— Я не знаю, — всхлипнула Гульжан. — Я слышала только одно слово, когда Решат вернулся. Он всё повторял его, как заклинание. Он сказал: «Джем жив». И ещё: «Джем вернулся, чтобы убивать».

В этот момент где-то на базаре заиграла музыка — уличный скрипач, не знавший о трагедии, начал свой утренний репертуар с весёлой мелодии. Контраст был настолько жутким, что мисс Харроу поёжилась.

— Госпожа Гульжан, — сказала она. — Вы знаете, кем был Джем на самом деле? Не помощником Керима, а кем-то ещё? Почему его имя заставляет всех вокруг бледнеть и врать?

Гульжан опустила голову. Её губы шевелились, но звука не было. Наконец она выдавила из себя:

— Потому что Джем — это сын Вагифа. Родной сын. Которого Вагиф отдал в подмастерья Кериму, когда мальчику было пятнадцать. И который пропал через три месяца. И которого Вагиф искал двенадцать лет. И нашёл.