Вячеслав Гот – Десять свечей погасли (страница 2)

Мисс Филиппа Харгривз, тихая гувернантка, была самой незаметной из всех. Девушка лет двадцати пяти, с бледным, лишённым косметики лицом и светлыми, гладко зачёсанными волосами. Она сидела, почти не двигаясь, и отвечала на вопросы односложно, тихим, ровным голосом. Её серые глаза казались пустыми, отстранёнными, будто она мысленно находилась где-то далеко. Она была нанята мистером Кайросом, как выяснилось, всего месяц назад для разбора его библиотеки. Но в её сдержанности была какая-то неестественность, не девичья скромность, а скорее… осторожность хищника. И когда она думала, что её не видят, её взгляд на секунду останавливался на ком-то из гостей с такой леденящей, безжизненной ясностью, что по спине пробегал холодок. В её прошлом была лишь смерть родителей и работа в детском приюте, откуда она ушла после того, как двое детей при её попечении тяжело заболели. Один не выжил.

Мистер Майкл Грей, делец, был полной противоположностью Дэвису. Если тот был авантюристом стихий, то Грей был авантюристом биржи. Холодные, пронзительные глаза, безупречный костюм, дорогие часы. Он говорил мало, но каждое его слово было взвешено, как золотой песок. Он излучал самодовольство человека, который знает цену всему, включая человеческие жизни. За завтраком он с лёгким презрением отозвался о «сентиментальных страхах», намекнув, что весь этот спектакль с голосом – просто дурной вкус хозяина. Но когда одна из служанок нечаянно громко поставила поднос, он вздрогнул так, что чуть не уронил чашку. Его финансовые махинации были темой многих разговоров, но доказать ничего не могли. Зато была история о его бывшем партнёре, который, обанкротившись из-за одной из схем Грея, выбросился из окна своего офиса. Накануне у них был громкий, публичный скандал.

И, наконец, мистер Антуан Перо. Загадочный европеец, представившийся бельгийским коллекционером. Лет пятьдесят, с аккуратной бородкой, безупречными манерами и мягкой, почти бесшумной речью. Его улыбка была вежливой, но никогда не доходила до глаз, которые наблюдали за происходящим с философским, чуть насмешливым интересом. Он задавал самые изящные и в то же время самые неудобные вопросы, касаясь как раз тех тем, которые другие старались обойти. Казалось, он не столько участвовал в разговоре, сколько проводил психологический эксперимент. О его прошлом не было известно ровным счётом ничего. Он был пустотой, зеркалом, в котором каждый видел отражение собственных страхов. И в его кармане, когда он наклонялся за упавшей салфеткой, на мгновение блеснул маленький, изящный серебряный предмет, похожий на пузырёк для лекарств или… для чего-то ещё.

Так они сидели за столом – десять незнакомцев, десять островков подозрения, окружённых морем молчаливых вопросов. Призрак ночного обвинения витал в воздухе. Каждый, обводя взглядом остальных, мысленно задавал один и тот же вопрос: «Кто из вас?» И более страшный: «Что он знает обо мне?» А за окнами, под холодным солнцем, море, утихшее после шторма, продолжало своё вечное, безразличное движение, омывая подножие скалы, на которой они все оказались в ловушке.

Глава 2. Голос из прошлого

Вечер второго дня навис над «Утёсом» тяжёлой, свинцовой пеленой. Воздух, ещё недавно прозрачный и холодный, стал густым и душным, будто особняк накрыли стеклянным колпаком. С моря, лениво перекатываясь через скалы, наползал туман – белесый, цепкий, заволакивающий окна и стиравший границу между небом и бурной водой. В этой тишине, лишённой даже криков чаек, каждый звук – лязг засова, скрип половицы, собственное дыхание – отдавался в ушах зловещим эхом.

Они собрались в библиотеке – высоком помещении, уставленном до потолка книгами в потёртых кожаных переплётах, которые, казалось, впитали в себя не знания, а сырость и забвение. Полковник Марчбэнк пытался разжечь камин, но сырые дрова лишь чадили. Миссис Ван Дер Билт жаловалась на мигрень и шепталась с доктором Армстронгом, который молча кивал, протирая очки. Ломакс с видом знатока изучал корешки фолиантов, Дэвис расхаживал у окон, всматриваясь в клубящийся мрак, а мисс Трент, укутавшись в шаль, вязала с такой яростью, что спицы пощёлкивали, как кастаньеты. Тишина была не мирной, а выжидающей.

Первым предвестником стал далёкий, низкий гул, скорее ощущаемый телом, чем слышимый ушами. Затем, где-то за горизонтом, над морем, блеснула тусклая вспышка, на мгновение подсветив призрачные очертания комнаты. Ещё через несколько секунд грохот, уже отчётливый и сердитый, прокатился по небу. Гроза возвращалась, и на этот раз её намерения были куда серьёзнее.

«Кажется, нам предстоит пережить ещё один спектакль», – сухо заметил мистер Перо, не отрываясь от небольшой старинной книги в руках.

Слова его оказались пророческими. Следующая вспышка осветила всё сценой из кошмара: сад, искажённый в окнах-глазницах, и бледные, напряжённые лица в комнате. И тут же, с оглушительным треском, словно гигантский кулак ударил по крыше, погас свет. Комната погрузилась в кромешную тьму, нарушаемую лишь багровыми отблесками за окном.

Вскрик мисс Плимсол прозвучал резко и жалобно. Послышались суетливые движения, стук опрокинутого стула.

«Спокойно!» – рявкнул полковник, и в его голосе снова зазвучали командирские нотки. – «Слуги должны принести свечи».

Но свечи принесли не слуги. Едва глаза начали привыкать к темноте, в дальнем конце библиотеки, из ниши за тяжёлым портьерой, вспыхнул тусклый, колеблющийся огонёк. Одна, вторая, третья… Десять язычков пламени ожили, отбрасывая дрожащие круги света на стены. Это был тот самый массивный канделябр. Он стоял на небольшом столике рядом с громоздким, старомодным граммофоном с огромным раструбом, похожим на ядовитый, экзотический цветок.

«Кто это сделал?» – прошептал Ломакс. Его голос потерял всю свою уверенность.

Никто не ответил. Все замерли, зачарованные зловещим зрелищем. Пламя свечей колыхалось в такт сквознякам, которых, казалось, в комнате не было, заставляя тени на стенах извиваться, как живые существа.

И тогда граммофон ожил.

Сначала раздалось шипение иглы по старой пластинке, затем – несколько аккордов приторно-слащавой мелодии, которая сразу же оборвалась. И на смену ей пришёл голос.

Он был низким, механическим, лишённым всякой теплоты и человечности. Голосом говорящей машины. Но слова были чёткими, неумолимыми и адресными.

«Добрый вечер, – начал голос, и в этой банальности было что-то чудовищное. – Вы, наверное, задаётесь вопросом о цели этого собрания. Вопросом о вашем хозяине. Я – голос правосудия. Правосудия, которое вы избежали в прошлом».

В комнате повисла мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском свечей и далёким раскатом грома.

«Полковник Арчибальд Марчбэнк, – продолжил голос, и полковник вздрогнул, будто получив удар хлыстом. – В августе 1919 года, в деревне Амритсар, под вашим командованием был застрелен лейтенант Эдвард Фэрроу. Вы представили это как несчастный случай на учениях. Но двое ваших солдат видели, как вы ссорились с ним за час до выстрела. Он угрожал раскрыть ваши незаконные сделки с контрабандой оружия. Вы закрыли дело. Но память – это тоже оружие».

Лицо Марчбэнка стало землистым. Его пальцы вцепились в подлокотник кресла, костяшки побелели. Он не произнёс ни слова, но его глаза, широко открытые, отражали ужас давно похороненной тайны.

Пластинка шипела, игла перескакивала на следующую бороздку.

«Миссис Элоиза Ван Дер Билт. Тогда ещё миссис Гровер. Июнь 1914 года. Ваш муж, сэр Реджинальд Гровер, скончался от «острой сердечной недостаточности». Его личный врач, доктор Миллер, прописал ему безобидное успокоительное. Но в ночь его смерти вы подменили пузырёк в его аптечке. Вы добавили дигиталис, лекарство, которое в больших дозах останавливает сердце. Доктор Миллер, заподозрив неладное, предпочёл не связываться и уехал в Южную Африку. За молчание он получил крупную сумму, переведённую на швейцарский счёт».

Щебет миссис Ван Дер Билт сменился хриплым, задыхающимся звуком. Она судорожно сжала своё жемчужное ожерелье, и нить лопнула, рассыпав жемчуг по полу тихим, зловещим стуком.

«Доктор Уильям Армстронг», – голос звучал безжалостно ровно. – «Апрель 1922 года. На вашем операционном столе умерла леди Шарлотта Морленд. Вы указали на неудачную реакцию на анестетик. Но санитарка видела, как вы, уже после начала процедуры, взяли со столика не тот шприц. Вы были поглощены долгами из-за игры на скачках. Лорд Морленд пообещал вам огромную сумму, если его жена, страдавшая неизлечимой болезнью, «не проснётся после операции». Он получил своё состояние, а вы – свободу от кредиторов. Следствие было прекращено благодаря влиянию лорда».

Доктор не пошевелился. Он просто закрыл глаза, как человек, принимающий смертный приговор. По его щеке скатилась единственная, быстрая слеза, пойманная в свете свечи.

Обвинения сыпались одно за другим, точные, безжалостные, с леденящими душу подробностями, которые не могли знать посторонние.

Мисс Эмили Плимсол: обвинена в том, что подстроила кражу броши своей предыдущей работодательницы, леди Бронте, а затем шантажировала настоящую воровку – горничную, доведя ту до самоубийства. Брошь так и не была найдена, а мисс Плимсол неожиданно разбогатела.