Вячеслав Гот – Дело мёртвого банкира (страница 3)

Она встала с тем же ледяным изяществом. Горничная бросилась открывать дверь. Вдова кивнула Громову и вышла, оставив за собой шлейф горьковатой фиалки и тяжёлое ощущение недосказанности.

Громов подошёл к окну, выходившему во двор. Через минуту он увидел, как к подъезду подкатила карета с гербом на дверце – не наёмная, а личная, дорогая. Лакей помог вдове подняться. Перед тем как скрыться внутри, Эмилия Фёдоровна на мгновение обернулась и взглянула на окно участка. Взгляд этот, быстрый и острый, как булавка, встретился со взглядом Громова. Ни страха, ни просьбы в нём уже не было. Был холодный, оценивающий расчёт. Затем она исчезла в глубине кареты, и экипаж тронулся.

«Первая ложь, – подумал Громов, глядя на пустое пространство, где только что была карета. – Или нет, не первая. Вторая. Первую сказал пристав Мордвинов, поспешив закрыть дело. А эта… Она не столько лгала, сколько тщательно обходила правду. Боится не позора, а чего-то иного».

Он вспомнил её фразу: «Всё решалось деньгами. Всегда». Но что, если на этот раз денег оказалось недостаточно? Или, наоборот, их оказалось слишком много, и они стали причиной смерти?

В кармане у него лежал обгорелый камушек, а в ящике стола – пистолет, который, как он уже почти не сомневался, не принадлежал Калмыкову. Вдова же просила о тишине. Но тишина, как знал Громов, – лучший друг убийцы. И он не собирался становиться его союзником.

Глава 4. Начальственное указание: «Дело – труба!»

В тот же день, ближе к вечеру, Громова вызвали в кабинет частного пристава Мордвинова. Дорога по коридорам участка, пропахшим капустой и мышами, казалась ему теперь путем на Голгофу. Он чувствовал тяжесть в кармане шинели – там лежали его заметки и тот самый камушек, будто раскаленный уголек.

Кабинет Мордвинова был обставлен с претензией на солидность: тяжелый дубовый стол, кожаное кресло, портрет государя в золоченой раме. В воздухе висела густая смесь запахов дешевого табака, лака для сапог и старого портвейна. Сам пристав сидел, откинувшись в кресле, и с мрачным видом разглядывал лист бумаги – тот самый рапорт Громова.

– Ну-с, надзиратель, – промолвил Мордвинов, не поднимая глаз. – Познакомился.

Это было не вопрос, а констатация. Громов стоял навытяжку, держа фуражку под мышкой.

– Так точно, господин пристав. Вдова Калмыкова подтвердила факт отсутствия супруга ночью и наличие у него пистолета. Впрочем, опознала оружие не вполне уверенно.

– И что из этого? – Мордвинов наконец поднял на него взгляд. Его маленькие, заплывшие глаза были похожи на свинцовые пули. – Баба в истерике, ничего не соображает. Главное – пистолет его. Место, подходящее для такого греха – темно, грязно, стыда меньше. Мотив – кризис, нервы. Картина яснее ясного.

– С позволения вашего благородия, – начал Громов, тщательно подбирая слова, – картина имеет существенные изъяны. Отсутствие порохового осадка на правой руке, неестественность позы, расположение оружия…

– Брось ты свои умствования! – пристав отрезал, ударив ладонью по столу. Чернильница подпрыгнула. – Судебный медик глянул – пуля в башке, рана в висок, оружие рядом. Самоубийство. Точка. Твоя работа – оформить акт, а не философские трактаты строить.

– Но, господин пристав, вдова говорила о возможных деловых неприятностях. Если была угроза или конфликт…

– Если, если! – передразнил его Мордвинов. – Знаешь, что будет, если мы начнем шарить вокруг такого человека? Освежать всех его «деловых партнеров»? Ты представляешь, какие это персоны? Это не твои карманники с Сенной! Это люди со связями. Выше. Нам указ – тишина и порядок. А ты своей бдительностью можешь наделать такого шума, что нам всем несдобровать.

Он встал, тяжело опираясь на стол, и прошелся по кабинету. Его тень, громадная и уродливая, металась по стенам.

– Я получил указание, – сказал он, понизив голос, хотя кроме них в кабинете никого не было. – Сверху. Дело – труба! Ты понял? Труба. Закрыть, подшить, забыть. В газетах уже завтра будет короткая заметка – «вследствие нервного расстройства». И концы в воду.

Громов чувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. «Сверху». Это слово в устах Мордвинова значило лишь одно: давление оказали из градоначальства или еще выше. Кто-то очень влиятельный уже испугался последствий.

– Но, господин пристав, если это убийство, и мы его проигнорируем, убийца останется на свободе, – тихо, но настойчиво произнес Громов. – А что, если он ударит снова? Или уже ударил где-то еще? Мы становимся соучастниками.

Мордвинов резко обернулся к нему. Его лицо исказила злоба, смешанная со страхом.

– Соучастниками чего, Громов? Ты с ума сошел? Нет никакого убийства! Есть самоубийство, которое неудобно некоторым господам. Наша задача – не искать правду, а соблюсти приличия! Убийца? Какой убийца станет стрелять банкиру в висок и подбрасывать его же пистолет? Это же абсурд!

«Именно так и поступил бы умный убийца, рассчитывающий на нашу лень», – промелькнуло в голове у Громова, но вслух он этого не сказал.

– Приказываю, – голос Мордвинова стал ледяным и официальным. – Завтра к полудню на моем столе лежит окончательный акт о самоубийстве Игнатия Петровича Калмыкова. Все улики – пистолет, личные вещи – передать вдове через ее поверенного. Твое участие в деле прекращается. Заняться воровством на рынках, там твои таланты пригодятся.

Это был прямой приказ. И прямое отстранение. Громов стоял, глядя куда-то в пространство над плечом начальника. Внутри у него все закипало: и профессиональная гордость, и просто человеческое чувство справедливости. Но он был сыном имперской машины и знал, что открытое неповиновение сломает его карьеру в один миг. А карьера – это его единственный инструмент, его оружие против городского хаоса.

– Так точно, – глухо произнес он. – Окончательный акт будет готов.

Мордвинов выдохнул, явно успокоившись. Он вернулся за стол, сел и потянулся к графину с водой.

– И умница. Не бери в голову. Мир не без добрых людей, помяни мое слово. За усердие, пусть и излишнее, премия от благодарной семьи к празднику найдется. Всем хорошо, и тебе не хуже других.

Это была взятка. Озвученная туманно, но совершенно недвусмысленно. «Премия от благодарной семьи». Значит, вдова или кто-то, действующий в ее интересах, уже договорился «наверху», и система начала работать, смазывая шестерни деньгами.

– Благодарю за доверие, – сказал Громов, чувствуя, как эти слова обжигают ему горло. Он повернулся и вышел, стараясь, чтобы шаги звучали ровно и покорно.

Вернувшись в свою каморку, он сел за стол и долго смотрел на свои черновые заметки. Наброски плана комнаты в подворотне, схема расположения тела, список противоречий. Все это было теперь никому не нужно. Бумаги ждала печка. Пистолет – возврат «благодарной семье».

Он достал из кармана спичечную коробку, открыл ее. Неказистый, обгорелый с одного края камушек лежал на серой вате. Улика? Или просто мусор? В официальном деле он ничего не значил. Но для Громова он значил все. Это был символ. Символ лжи, которая старательно выстраивалась вокруг смерти банкира.

Он с силой захлопнул коробку. «Дело – труба», – сказал Мордвинов. Формально – да. Начальство закрыло глаза и уши. Но сыскной надзиратель Алексей Громов глаза закрывать не собирался. Его отстранили от официального расследования. Что ж. Значит, оно станет неофициальным.

Он спрятал коробочку с камнем в потайное отделение старого портфеля. Потом аккуратно сложил свои черновые записи – не стал их рвать. Он просто перевязал их тесемкой и убрал в тот же портфель, под стопку старых газет. Пусть полежат.

Затем он взял чистый лист казенной бумаги и начал выводить ровным, безличным почерком: «АКТ №… О самоубийстве купца 1-й гильдии Игнатия Петровича Калмыкова…».

Он писал, зная, что это неправда. Но иногда, чтобы найти правду, нужно сначала сыграть по чужим правилам. Хотя бы для видимости. А ночью, как он знал, его ждала совсем другая работа. И первый визит – в кабак «Яма», где можно было найти уши, которые слышали все, и язык, который за полтинник готов был рассказать многое. Дело банкира Калмыкова только начиналось. Но теперь оно велось в тени, вопреки всем начальственным указаниям.

Глава 5. Разговор с городовым: тень в тумане

Акт был составлен, подписан и передан в канцелярию. Пистолет, аккуратно упакованный, лежал в сейфе, ожидая поверенного вдовы. Формально дело закрылось, не успев начаться. В участке воцарилось привычное сонное спокойствие, лишь из кабинета Мордвинова доносилось довольное похрюкивание – пристав отмечал успешное завершение щекотливого вопроса стаканом крымского.

Громов же, сделав вид, что отправился по делам на Сенную площадь, вышел на улицу. Вечерний туман снова затягивал город, превращая фонари в расплывчатые желтые пятна, а прохожих – в бесплотные тени. Он не пошел к рынку. Его ноги сами понесли его обратно, к тому месту, где все началось, – к подворотне у Аничкова моста.

Инстикт гнал его туда, где официальное расследование споткнулось и упало. Если сверху давили так быстро, значит, боялись, что он найдет что-то здесь, на месте. Что он уже почти нашел. Нужно было посмотреть еще раз, без спешки, без начальственных глаз за спиной.