Вячеслав Гот – Дело мёртвого банкира (страница 2)

Теперь поза. Громов отошёл на два шага, закрыл на мгновение глаза, пытаясь реконструировать сцену. Если человек стреляет себе в висок, сила выстрела, отдача – всё это должно опрокинуть тело, отбросить голову. Здесь же банкир словно сполз по стене, осев на левый бок. Его правая нога была вытянута почти прямо, левая – неестественно подогнута под себя, будто её согнули уже после падения. Пальто на левом плече и спине было испачкано в засохшей слизи, пыли и чём-то ещё, похожем на уличную грязь с мелким гравием. А вот на правом боку, том самом, которым он якобы упал после выстрела, ткань была относительно чистой, лишь слегка влажной от сырости камня.

«Его привезли сюда, – холодно и ясно сформулировала мысль голова Громова. – Убили в другом месте. Или оглушили, привезли, а затем выстрелили уже здесь, у стены».

И последнее – самое важное для версии о самоубийстве. Где предсмертная записка? Громов тщательно, с помощью городового, осмотрел все карманы дорогого пальто, жилета, брюк. Кошелёк с крупными кредитными билетами и несколькими золотыми монетами. Визитница с карточками. Часы-луковица на серебряной цепочке, исправные, показывавшие без двадцати семь. Чистый носовой платок. Ключи. Ни клочка бумаги с покаянными словами или распоряжениями. Ни в карманах, ни на земле вокруг, ни за пазухой.

Самолюбивый, расчётливый человек, каким, по слухам, был Калмыков, решив свести счёты с жизнью, не оставил бы мир без последнего слова. Не объяснил бы причин? Не упомянул бы долги, если они были? Не попрощался с семьёй? Это было противно самой его натуре ростовщика и дельца.

– Семеныч, – снова позвал Громов. – Осматривали стену? Может, что приколото?

– Осмотрели, ваше благородие. Ничего. Только объявление старое о сдаче квартир да похабные надписи.

Громов вздохнул. Клубы пара повисли в морозном воздухе. Картина вырисовывалась всё яснее, и каждая новая деталь не складывалась в простую историю о банкротстве и отчаянии. Это была инсценировка. Грубая, сделанная наспех, но рассчитанная на ленивый взгляд и желание поскорее замять скандал.

С улицы донёсся стук колёс и фырканье лошадей – подъехала карета из покойницкой. Пора было заканчивать осмотр. Но прежде, чем допустить к телу санитаров, Громов совершил последнее действие. Он снова присел возле левой руки Калмыкова и, пользуясь складками платка, слегка приподнял её. На земле под ладонью, вдавленный в грязь, отчётливо виднелся небольшой, остроугольный камушек, не похожий на обычную мостовую крошку. Он был темнее, будто обожжённый. Громов незаметно, ловким движением, подхватил его платком и сунул в карман.

Камень ничего не значил. А может, значил всё. Пока неясно.

– Увозите, – отрывисто приказал он, поднимаясь. – Аккуратно. И чтоб все вещи при нём были, опись я потом сверю.

Он вышел из подворотни на Невский, морщась от резкого света. Проспект жил своей жизнью, яркой, суетливой, безразличной к смерти в грязном углу. Но в голове Алексея Громова уже работал неумолимый механизм. Противоречия были слишком очевидны: чистая рука при выстреле в упор, неестественная поза, отсутствие письма, подозрительно аккуратно лежащий пистолет. Это не было самоубийством. Это было убийство, замаскированное под него. И убийство это пахло не просто криминалом, а большими деньгами и большой властью – двумя вещами, которые в Петербурге всегда шли рука об руку.

Дело только начиналось, но надзиратель уже чувствовал его тяжёлый, холодный груз на своих плечах.

Глава 3. Визит вдовы и первая ложь

День, начавшийся в подворотне, тянулся нескончаемо. После формальной передачи тела судебным медикам (независимого от полиции врача, понятное дело, искать и не думали) и составления предварительного акта, Громов отправился в участок. Он исписал несколько листов казённой бумаги, излагая версию о «предполагаемом самоубийстве», но каждое слово давалось ему с трудом, как ложная клятва. В отчёте он тщательно перечислил все противоречия, но сделал это сухим, канцелярским языком, за которым начальство могло бы не увидеть тревоги. Пистолет, изъятый с места, лежал теперь в ящике его стола, завернутый в бумагу. Обгорелый камушек из кармана – в отдельной спичечной коробке.

Едва он поставил последнюю точку, как дверь в казённую комнату скрипнула и появился писарь Фомкин, с лицом, выражавшим смесь важности и смущения.

– Вам, Алексей Петрович. Барыня. Вдова-с.

Громов на мгновение замер. Он ожидал этого визита, но не так скоро. Вдова Калмыкова должна была бы пребывать в глубоком потрясении, быть окружена роднёй, докторами. А она – уже здесь, в полицейском участке, пахнущем дешёвой политурой, сапожным варом и тоской.

– Проси.

В комнату вошла Эмилия Фёдоровна Калмыкова. Женщина лет тридцати пяти, в строгом, но невероятно дорогом чёрном шерстяном платье, лицо скрыто под густой креповой вуалью. От неё пахло не слезами и уксусом, а тонкими, холодными духами – фиалкой и чем-то ещё, горьковатым. Она держалась невероятно прямо, будто стальной прут проходил вдоль позвоночника. За ней, робко жмурясь, шла молоденькая горничная в чепце, неся муфту хозяйки.

– Господин надзиратель, – голос прозвучал из-под вуали ровно, почти бесцветно. – Я пришла по делу моего мужа.

– Соболезную вашей потере, сударыня, – Громов поклонился, указывая на стул. – Прошу садиться. Это мужественно с вашей стороны, но, может, следовало бы отложить…

– Нет, – она перебила его мягко, но не допуская возражений. – Чем скорее всё выяснится и уляжется, тем лучше. Для памяти Игнатия Петровича, для дел. Я понимаю, это было… самоубийство?

Вопрос повис в воздухе. Громов внимательно смотрел на вуаль, пытаясь разглядеть черты лица.

– Основания так полагать имеются, – осторожно ответил он. – Но расследование ещё не завершено. Вы не замечали в последнее время за вашим супругом подавленности, странностей в поведении?

Эмилия Фёдоровна слегка отвела голову, будто разглядывая пятно на стене. Её руки в чёрных лайковых перчатках лежали на коленях совершенно неподвижно.

– Он был озабочен. Дела… дела были сложными. Конкуренция, кризис. Но чтобы отчаяться до такой степени… – она сделала крошечную паузу. – Нет. Я не верила, что он способен на это. Он был сильным человеком.

«Сильным», – мысленно повторил Громов. Сильные люди редко кончают с собой в грязных подворотнях.

– Может, были какие-то особенные неприятности? Угрозы? Конфликты с кем-либо?

– В его мире, господин надзиратель, конфликты – это норма. Но всё решалось деньгами. Всегда. – В её голосе прозвучала лёгкая, ледяная металлическая нотка. – Вы, наверное, хотите спросить о долгах? Я уверена, состояние Игнатия Петровича было в полном порядке. Он был аккуратен до педантичности.

– А вчерашний вечер? Когда вы видели супруга в последний раз?

Вдова наконец пошевелилась. Она подняла руку и чуть приподняла вуаль, чтобы промокнуть глаза краем носового платка. Громов увидел бледное, правильное, холодно красивое лицо без следов слёз. Глаза были ясными, чуть покрасневшими лишь у внутренних уголков – возможно, от нашатыря.

– Вчера он уехал из дому около восьми. Сказал, что на деловой ужин. С кем – не уточнил. Он часто не посвящал меня в детали. Не вернулся. Я беспокоилась, но… он иногда задерживался в клубе, или у… – она запнулась. – У деловых партнёров.

Громов кивнул, делая заметку в блокноте. «Деловой ужин. Клуб. Партнёры». Расплывчато и удобно.

– И больше вы его не видели? Никаких записок, сообщений?

– Ничего.

– А пистолет, сударыня? У вашего мужа было личное оружие?

– Да, конечно. Небольшой револьвер. Для защиты в поездках. Он хранил его в кабинете, в верхнем ящике стола. Но… – она снова сделала паузу, будто собираясь с мыслями. – Я не видела его уже несколько недель. Возможно, он носил его с собой.

Громов открыл ящик стола, достал завернутый пистолет. Не вынимая полностью, он показал его вдове.

– Это он?

Эмилия Фёдоровна взглянула, не меняясь в лице, и слегка наклонила голову.

– Похож. Да, кажется, это он. Я не большой знаток оружия, господин надзиратель.

«Странно, – подумал Громов. – Жена деловитого человека, жившая с ним лет пятнадцать, должна была бы узнать вещь мужа увереннее. Или сделать вид, что узнаёт».

Он положил пистолет обратно.

– Я должен буду навестить ваш дом, сударыня. Осмотреть кабинет. Для формальности.

– Конечно, – она ответила мгновенно, слишком мгновенно. – Когда вам будет угодно. Сегодня, завтра. Я дам распоряжение дворецкому. Только, умоляю вас, с минимальными неудобствами. И… – она опустила голос, в нём впервые появилась просительная, почти паническая нотка. – Господин надзиратель, я прошу вас… умоляю. Пусть это будет тихо. Официально – самоубийство. Любая другая версия… сплетни, газеты, позор… Это убьёт меня и доброе имя мужа. Он и так погиб как грешник, отчаявшийся. Не дайте ему погибнуть ещё и как жертве какого-то скандала.

Это была первая эмоция, которую она показала. Но это была не скорбь. Это был страх. Страх не перед потерей, а перед оглаской.

– Полиция, сударыня, заинтересована только в установлении истины, – сухо сказал Громов, хотя сам знал, что это неправда.

– Истина иногда бывает слишком дорогой, – так же сухо ответила она, опуская вуаль на лицо. – Благодарю вас за внимание. Я не стану больше отнимать ваше время.