Вячеслав Гот – Дело мёртвого банкира (страница 4)

Подворотня была пуста. Кое-где на камнях еще виднелись темные, размытые пятна – следы не столько крови, сколько усердной, но небрежной уборки. Громов зажег карманный восковой огарок, прикрыв пламя ладонью от ветра, и медленно повел тусклым светом по стенам, по щелям между плитами. Он искал то, что могло быть упущено: обронённую пуговицу, клочок бумаги, ещё один странный камень. Но место было чисто. Слишком чисто, будто его не просто прибрали, а вымели с особым тщанием уже после ухода полиции.

Разочарованный, он уже собирался уходить, когда из тумана у арки материализовалась знакомая неуклюжая фигура в шинели. Это был городовой Семеныч, дежуривший на этом посту. Увидев Громова, он замер, затем неуверенно взял под козырек.

– Ваше благородие… Часа не ждали вас здесь.

– И ты здесь не ждал, Семеныч, – тихо отозвался Громов, гася огарок. – Дежурство?

– Так точно-с. Сменяюсь через час.

– Утром ты сказал, что первым на месте был дворник.

– Точно так, ваше благородие.

– А ты… когда подбежал, ты один был? Больше никого не видел поблизости? Никого, кто бы мог наблюдать?

Семеныч заерзал, переминаясь с ноги на ногу. Его лицо в тусклом свете фонаря выражало сильную внутреннюю борьбу.

– Семеныч? – нажим в голосе Громова усилился, но без злобы. – Говори. Ты же видишь, дело-то тихо прикрыли. Значит, кому-то очень не хочется, чтобы мы копали. Но ты – полицейский. Ты присягу давал. Неужели тебе спокойно, если убийца ходит на свободе, а мы, как последние дураки, самоубийство пишем?

Эти слова, видимо, задели что-то в простодушной натуре городового. Он облизнул пересохшие губы и шагнул ближе, понизив голос до шепота, хотя вокруг, кроме тумана, никого не было.

– Ваше благородие… Я… я не уверен. Может, и померещилось. Утро, туман, голова после вчерашнего… не совсем свежая.

– Что померещилось?

– Тень. – Семеныч выдохнул слово, как признание. – Когда я бежал сюда на крик дворника, я с краю зрения… ну, боком, что ли… заметил. Не здесь, в подворотне, а там, – он мотнул головой в сторону Невского, – у самого выхода на проспект. Стояла фигура. В плаще, в шляпе, лицо не разобрать. Высокая. И стояла не как прохожий – не шла, а именно стояла и смотрела. Я, значит, к дворнику, кричу, оборачиваюсь – а её уже нет. Растворилась. Я думал, показалось. Потом суета, начальство, вы и пристав… Забыл и думать.

«Тень в тумане», – мысленно повторил Громов. Свидетель? Или тот, кто убедился, что дело сделано?

– Мужчина, женщина?

– Не разобрать, честное слово. Плащ длинный, вроде мужской, но походки не видел. Ростом высокий. И… – Семеныч замялся.

– И что?

– И в руке, кажись, что-то блеснуло. Как трость с набалдашником. Или еще что. Мельком. Может, и фонарь от экипажа отразился.

Трость. Деталь. Ничего не значащая и одновременно очень важная. Убийца из высшего общества? Или просто случайный ранний прохожий?

– Больше ничего? Звуков? Шагов?

– Нет, ваше благородие. Только скрип колес где-то вдалеке был. Да голос дворника.

Громов кивнул. Информация была скудной, но она подтверждала главное: кто-то еще был рядом в тот роковой момент. Кто-то, кто не бросился на помощь, не закричал, а молча наблюдал – и исчез.

– Спасибо, Семеныч. Молодец, что сказал. Забудь, что я спрашивал. И если кто спросит – я здесь не был, а ты меня не видел. Понял?

– Так точно-с! – городовой вытянулся, явно почувствовав себя соучастником важной, хоть и тайной миссии. – Будьте осторожны, ваше благородие. Такие дела… они неспроста.

Громов хлопнул его по плечу и вышел из подворотни на Невский. Туман теперь казался ему не просто погодным явлением, а материальным воплощением той лжи и неопределенности, что окутали это дело. Но в этом тумане был след. Призрачный, неуловимый – тень с тростью. И этот след вел не в трущобы, а, судя по всему, в совсем другие кварталы Петербурга – туда, где дома были выше, тротуары чище, а тайны – опаснее.

Он решил не откладывать. Если официальный путь был закрыт, оставался неофициальный. И первым делом следовало навестить агента «Соловья» в кабаке «Яма». Там собиралась вся подноготная города – от воров до лакеев знатных домов. Кто-то должен был слышать что-то о банкире Калмыкове, его долгах, его врагах или о странном происшествии на рассвете у Аничкова моста.

Застегнув шинель на все пуговицы, Громов растворился в вечернем тумане, как до него растворилась таинственная тень. Охота, тихая и непризнанная, началась. И первой ее жертвой должна была стать правда.

Глава 6. Контора банкира: опечатанные книги и пропавший журнал

На следующее утро Громов, придав лицу самое безучастное выражение, явился в контору банкирского дома «Калмыков и Компаньон» на Морской улице. Формальный повод был: составить опись казённого имущества на случай судебных тяжб по наследству – рутинная процедура после любой смерти. Начальство, получившее свои «премии», благосклонно махнуло рукой, лишь предупредив не создавать «излишнего ажиотажа».

Контора помещалась на втором этаже солидного дома с гранитными атлантами. Воздух здесь пахнул не тухлой капустой и мышами, как в участке, а дорогим деревом, воском для паркета, кожей и лёгкой, едва уловимой нотой тревоги. Клерки в чёрных сюртуках перешёптывались за конторками, бросая на полицейского быстрые, испуганные взгляды. Управляющий, сухопарый господин с лицом, как у озабоченного аиста, по фамилии Лыков, встретил Громова с подобострастной холодностью.

– Всё опечатано, как вы и просили, господин надзиратель. Кабинет покойного Игнатия Петровича и сейфовая комната. Вдова распорядилась не трогать ничего до приезда поверенного из Москвы.

– Я только взгляну, для отчётности, – сухо сказал Громов, следуя за управляющим по мягким ковровым дорожкам.

Кабинет Калмыкова был просторным, но поражал не роскошью, а именно солидной, тяжеловесной деловитостью. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами, кресло с высокой спинкой, портреты государя и какого-то сановника в золочёных рамах. На одном из столиков стоял пресс-папье из малахита в виде медведя – символ силы и упорства. Но Громов искал не символы.

– Главные книги? – спросил он.

– В сейфовой, – кивнул Лыков. – Но они… – он замялся, – они в полном порядке. Ревизия на прошлой неделе не выявила никаких недочётов.

Громов молча проследовал в соседнее помещение, где стояли несгораемые шкафы американского производства. Один из них был открыт. На полках аккуратными стопками лежали толстые фолианты в кожаных переплётах – приходно-расходные книги, журналы операций. Громов наугад взял верхнюю, открыл. Колонки цифр, аккуратный почерк бухгалтеров, штампы. Всё выглядело образцово.

Но его глаза, привыкшие видеть не порядок, а его изъяны, сразу выхватили странность. Корешки книг на одной из полок имели разную степень потёртости и выцветания. Между двумя старыми, потемневшими от времени томами зиял явный просвет. Словно оттуда изъяли одну книгу, чуть более новую, чем соседи.

– Здесь не хватает одного журнала, – констатировал он, не спрашивая, а утверждая.

Лыков побледнел.

– Не может быть! Они все на месте. Опись…

– Опись я потом сверю, – перебил Громов. – Какой журнал тут стоял? По годам судя… за прошлый, 78-й год?

Управляющий заволновался сильнее. Он подошёл, вгляделся.

– Действительно… странно. Это должен был быть журнал текущих операций за второе полугодие семьдесят восьмого. Но, господин надзиратель, его, наверное, взяли для работы. В бухгалтерии.

– Проверим.

Оказалось, что в бухгалтерии журнала не было. Его не брали. Его не видели уже несколько дней. Старший бухгалтер, щуплый человечек в пенсне, клялся и божился, что последним журнал в руки брал сам Игнатий Петрович дня за четыре до смерти. Забрал к себе в кабинет и не возвращал.

Возвращаясь в кабинет, Громов чувствовал, как у него замирает сердце. Пропавший журнал – это ключ. Возможно, тот самый ключ, который кто-то уже успел вытащить из замка.

Он сел за стол покойного и начал методичный, тщательный поиск. Осмотрел ящики стола. В верхнем, где, по словам вдовы, должен был храниться пистолет, лежали лишь перья, карандаши, конверты. Ни оружия, ни намёка на него. Зато в глубине одного из нижних ящиков, под папкой с проектами каких-то концессий, его пальцы нащупали не бумагу, а что-то твёрдое и маленькое. Он вытащил. Это была запонка. Мужская, из тёмного серебра, с чёрным камнем – ониксом или гагатом. Не парная, одна. Дорогая, но не уникальная. Она закатилась в угол ящика, будто её обронили в спешке.

Громов спрятал запонку в карман и продолжил поиски. Журнала ни в кабинете, ни в приёмной, ни в сейфовой не было. Он исчез.

– Кто имел доступ в сейфовую помимо покойного? – спросил он Лыкова, который теперь был мокр от нервного пота.

– Я… и старший бухгалтер. По доверенности. И… – он проглотил комок в горле, – и иногда господин компаньон, Сергей Владимирович Рождественский. Но он уже дня три как уехал в Москву по делам. До… до печального известия.

Компаньон. Уехал. Очень удобно.

– А вечером в день смерти Игнатия Петровича кто здесь был?

– Никого, господин надзиратель. Контора закрылась в шесть. Игнатий Петрович ушёл последним около восьми. Я сам видел, как он гасил свет в кабинете.

– Он что-то уносил с собой? Папки? Книгу?

Лыков задумался, напрягая память.