Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 83)

Лицо Сталина застыло, превратившись в маску каменного истукана. Лишь слегка подрагивающие губы выдавали крайнюю степень напряжения. По его глазам было заметно, что полного доверия к моим словам у него нет.

— Я вижу, вы мне не верите? Что ж, у меня сейчас нет доказательств моим словам. Скажу больше. В моем мире, где эти факты доказаны судом Нюренбергского трибунала над нацистскими преступниками, находятся те, кто не верит в это. Еще больше тех, кто НЕ хочет верить. Ну, как же, самая просвещенная нация Европы. Кант, Гегель, Ницше… Маркс, Энгельс и прочие. Как такой народ за несколько лет скатился в варварство? Могло ли такое случиться? Могло! И случилось. Больше того, немцы поставили процесс истребления на научную и производственную основу, добавив своего знаменитого орднунга. Они разработали четкие планы и инструкции, в которых процесс убийства был описан с математической точность и рациональностью. Построили заводы-лагеря, с промышленными печами-крематориями, газовыми камерами и идеальными рядами десятков бараков, обнесенных колючей проволокой. Практически безотходное производство, где каждая мелочь учитывается и идет на пользу Рейха. И волосы, и золотые зубы, и личные вещи. Даже детские сандалики. Знаете, такие аккуратненькие ряды из тысяч и тысяч этих маленьких стоптанных сандаликов и ботиночек, которыми под крышу забиты склады лагерей смерти. Я рядом с ними аккуратными штабелями уложены обнаженные трупы бывших хозяев и их родителей. Они тоже не пропадут зря. Их кремируют, а пепел пойдет на удобрение не слишком плодородной немецкой земли!

Он мне не верил! НЕ ВЕРИЛ!!! И я ни черта не могу с этим поделать! У меня просто нет доказательств, кроме переполнявшей до краев злобы, и слез ярости, душивших меня покрепче анаконды. Из-за них последние фразы я буквально выплевывал в лицо Сталину, проглатывая половину окончаний! Я видел, что он уже на грани, но не мог, да и не хотел останавливаться, прекрасно понимая, что второго шанса у меня уже не будет.

И бомба взорвалась! Вождь буквально выпрыгнул из кресла, со всего маха треснув кулаками по монументальной столешнице, да так, что она жалобно затрещала под его напором. Если бы взглядом можно было убивать, то от меня в ту же секунду осталась только горстка праха, развеянная по кабинету шипящим от ярости рыком Сталина:

— Я нэ верю тебе! НЕ ВЕРЮ! Это не может быть правдой, проклятый сказочник! НЕ ВЕРЮ!!!

Я спокойно поднялся вслед за ним, со скрипом отодвинув ногами мешавший мне стул. Меня вдруг охватило странное спокойствие. Все, что мог, я уже сделал. И уже выиграл. Добился своего. Уже нет значения, поверит мне Иосиф Виссарионович или нет. Этот разговор он уже в любом случае не забудет. И все решения будет принимать, только глядя на них через призму сегодняшних событий. Верю, не верю, какая разница? Зерно сомнений посеяно, и мир уже не станет прежним, даже если он того захочет. А что касается меня и моей судьбы… За месяцы жизни в прошлом, я уже свыкся с ней. С любым ее исходом. Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Чем раньше, тем лучше.

Самообладание не изменило мне даже тогда, когда в дверь вломилась целая толпа крепких парней с пистолетами, едва не выломав ее вместе с косяком. Впрочем, события развивались настолько быстро, что я и понять толком ничего не успел. Сталин каким-то чудом успел остановить их буквально в сантиметрах от моего тела, за долю секунды до того, как меня порвали бы голыми руками. Уж не знаю, какие у них были инструкции, но под бешеным взглядом и рыком Вождя, они явно о них позабыли, исчезнув из кабинета много быстрее, чем появились тут, едва не растоптав раскорячившегося в дверях Власика. Беднягу вынесли наружу в лучших традициях московского метро в час пик.

— Сядъ!

Честно говоря, я даже не понял, что это сказано мне. Последние мгновения тянулись в каком-то тягучем полусне, реальность которого я осознавал с некоторой задержкой, делая усилие над самим собой. Мое нечаянное промедление Иосиф Виссарионович воспринял по-своему:

— Сядъ, говорю! Гонор свой потом показывать будешь! Тоже мнэ, институтка нашелся…

Продолжая бормотать про себя какие-то невнятные ругательства на неизвестном мне языке, Вождь попытался расстегнуть верхние пуговицы кителя. Как назло, у него ничего не получалось. Помучавшись несколько секунд, он просто рванул их руками, выдрав с мясом, словно не заметив крепчайших ниток. От столь немилосердного обращения, одна из пуговиц отскочила прямиком в стакан, стоявший на одном подносе с графином. В полном молчании, Иосиф Виссарионович обошел стол, вытряхнул пуговицу прямо на пол, и, одним размашистым движением наполнив стакан водой, с шумом выпил.

— Мальчишка!

С сожалением глянув на опустевший стакан, он вернул его на законное место на подносе, и, заложив руки за спину, подошел к окну. После нескольких секунд томительного молчания, Вождь вновь заговорил каким-то глухим, незнакомым голосом:

— Мальчишка! Ты и впрямь думаешь, что я железный? Поверил в эти сладкие и пустые речи жополизов и приспособленцев? Эх, да, что там… Договорились до того, что я сам иногда в это верю. Товарищ Сталин…

Он порывисто обернулся, и заговорил громче:

— Как ты там сказал, там, откуда тебя закинуло, ко мне сложное отношение? Так? Скажи, ты, правда, веришь в то, что мне все это безразлично? Не думай, что я оправдываюсь! Молод слишком, чтоб от меня оправдания слушать! Но я хочу, чтоб ты знал, чего мне стоит это безразличие! Я помню всех их! Всех, кому своей рукой судьбу определил! Они приходят ко мне. Каждую ночь! И тут появляешься ты…

Иосиф Виссарионович отвернулся, и, после секундного молчания, проговорил:

— А тебе не пришло в голову, что то, что ты рассказываешь, слишком даже для товарища Сталина?

Да, куда там! У меня ж в голове вселенские планы. Куда уж мне до чувств смертных, даже таких как он. План разговора я составлял из расчета логичности и весомости аргументов, оставляя эмоции оппонента за «скобками». Подумать о том, что говорить буду не с бездушной машиной и не прожженным циником из моего времени, который впитывал эти факты по крупицам в течение всей жизни, я как-то не удосужился. Выходит, зря.

— Товарищ Сталин. Иосиф Виссарионович! Я…

— Да, ты. Именно ты! Забыл, что вокруг тебя живые люди? Что я человек, а не сусальный лик с кумачового плаката? Чему вас там учат в 21-ом веке, а то переговорщик из тебя, как из… хм… Плохой.

А вот это было обидно!

На несколько минут в кабинете воцарилось молчание. Оба «собеседника» переваривали услышанное. И трудно сказать, кто из них был больше озадачен. Если Сталин только что прикоснулся к знаниям, о которых не мог и помыслить ранее, то попаданец внезапно осознал, что канонический образ Вождя и реальный человек — это, вообще говоря, разные люди. Еще недавно Павлов искренне верил, что уж кому-кому, а ему-то промыть мозги невозможно. Ведь черепушка пришельца из будущего привыкла к куда большему давлению пропаганды образца 21-ого века, в сравнении с которой СМИ 40-ых просто младые дети, едва оторвавшиеся от мамкиной сиськи. А тут такой облом! Как же так?

Да, все просто. Чего обманывать самого себя-то? Ведь сам хотел видеть в Сталине эдакого сказочного Императора земли Русской. Сурового, но справедливого Судью и Хозяина, одной рукой нещадно карающего врагов, а второй щедро одаривающего героев. Да чтоб все по реальным заслугам! Чтоб не по слепому закону, а по Справедливости! Как русская душа того требует! Вождя с железной волей и без вредных привычек, вслед за которым не страшно с головой в омут нырнуть. И вот за этой розовой мечтой как-то позабылось, что, вообще говоря, Царь-то тоже человек. Живой, а не рисованный!

Первым сумел взять себя в руки Иосиф Виссарионович, что вовсе не удивительно, учитывая его богатый жизненный опыт. Отойдя от окна, он обошел вокруг стола, и уселся на стул напротив попаданца. Этот незамысловатый жест оказался очень кстати, вернув разговору некоторую ауру доверительности, одновременно сбросив с души вселенца камень, размером с Арарат.

— Продолжим? Только давайте постараемся оставить эмоции в стороне от дела. Если получится.

Я согласно кивнул, одновременно пытаясь поймать утерянную нить разговора.

— Ну, вообще-то я все записал. В смысле, я давно готовился к этому разговору, а потому записал все, что помню. Там много получилось. Больше сотни листов. Вообще про все. Может вам лучше почитать вначале?

Иосиф Виссарионович кивнул в отрицание.

— Конечно, я прочитаю. Но не сейчас. Я хочу вас послушать. Очевидца, так сказать. Бумажка — это бумажка, а мне нужно видеть… Веришь ты сам в это или нет? Это важнее. Ты должен это понимать.

— Я понимаю.

Немного подумав, я продолжил:

— По поводу нацистов и их целей в СССР. Когда я говорил про планы и инструкции, я не преувеличивал. Фашисты действительно разработали настоящий комплекс документов, оговаривающих тонкости колонизации европейской части Советского Союза. В мое время они известны под общим наименованием «Генеральный план «Ост». Значительная часть из них была утеряна в результате военных действий, но даже те, что попали в наши руки… Это… Это даже не варварство. Натуральный каннибализм. Если вкратце, по результатам освоения захваченных территорий, численность коренного населения, то есть нас с вами, должна была сократиться на 75–85 процентов. Надеюсь, вы понимаете, как именно это должно было произойти? Разработку документа инициировал лично Гиммлер. В самом действе участвовало целое скопище госучреждений нацистов. Честно скажу, я просто не помню какие именно. Там у них такие хитросплетения бюрократии, что без бутыл… Хм… В общем, сложно разобраться. Но не все так плохо. Возможно, эту информацию вам удастся проверить. Дело в том, что я помню одного из тех, чья подпись стоит под некоторыми из сохранившихся документов. Это некто Эрхард Ветцель. Или Вертцель, ну, тут уж извините. Придется поискать. Почему запомнил именно его? Потому, что он юрист. И я юрист, я еще не говорил? Так вот, когда учился в колледже, я писал реферат на тему нацистских преступников-юристов. Вот и запомнил. Увы, это скорее исключение. До обидного мало помню конкретных имен и дат. Кто ж знал, что все так обернется? По поводу этого Эрхарда помню только то, что его имя как-то связано с Розенбергом. Как именно, можете даже не спрашивать. Я и так всю голову сломал, пытаясь вспомнить.