Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 81)

— Что вы имеете в виду? Объясните чуть подробнее.

— В мое время существует гипотеза, что наша вселенная не уникальна. Предполагают, что их бесконечное множество. Некоторые идут дальше, предсказывая, что могут быть вселенные абсолютно идентичные друг другу. Рискну предположить, что при определенных условиях возможен переход между ними, ну или хотя бы обмен информацией. То есть, вовсе не обязательно, что я перенесся во времени, возможно, я просто попал в другой мир, идентичный моему, но время в котором течет немного иначе.

Сталин что-то пометил карандашом на листочке бумаги, и проговорил:

— Почему вы решили не открываться сразу, в целом понятно, но хотелось бы услышать это от вас.

— Ну, про психиатрическую клинику я уже упоминал. Если бы мне кто-то рассказал подобную историю, я бы его сразу записал в умалишенные. Я посчитал, что свое здравомыслие будет лучше сначала доказать делом, а уж потом искать правды. Информация, которой я обладаю, слишком ценна, чтобы подвергать ее риску быть забытой или проигнорированной. Я должен был обезопаситься, и делал это, как умел. Кроме того… как бы это подипломатичнее сказать… там, откуда меня закинуло в тело генерала, к вам лично и данному периоду истории страны очень сложное отношение. Как вы понимаете, история всегда пишется в угоду власти, которая, как правило, пытается выделиться, смешав с грязью предшественников. Ну, вот ее и переписали. Причем допереписывались до того, что найти зерно истины практически невозможно. Я боялся, что все это окажется правдой.

— Хорошо, поговорим об этом чуть позже. Объясните мне, пожалуйста, что заставило вас предпринять попытку изменить историю? Почему вы считаете, что у вас есть на это право и это будет благом для страны и ее жителей?

— Причин, как водится, несколько. Для начала, внутри черепной коробки генерала Павлова совершенно иная начинка. При всем своем желании, я бы не смог повторить его действия в моем мире, даже если бы знал о них достоверно. По большому счету, я просто выполнял его работу так, как считал правильным. И ничуть не сожалею об этом, несмотря на серьезные последствия. К тому же мне была известна судьба Дмитрия Григорьевича. В июне сорок первого года, он был расстрелян за потерю управления войсками и развал Западного фронта. Ни малейшего желания повторять такую судьбу у меня, простите, нет. А что касается прав на изменение истории, то, разумеется, никто мне их не давал. Я их присвоил. Я не мог сидеть и ждать, зная о том кошмаре, что начнется в следующем году, и о том, во что превратится моя страна к исходу двадцатого века. Нет смысла говорить о том, что я пытался перекроить мир по собственному разумению. Мне не стыдно за свои убеждения и я готов их защищать доступными средствами.

На некоторое время воцарилась тишина. Я был зол, и не скрывал этого. Ненавижу оправдываться, тем более, когда для этого нет предпосылок. Я попал сюда не по доброй воле, и те, кто меня засунул в это время, знали, что я не смогу отсидеться в стороне. Я защищал себя, своих близких и свою родину, как умел, и как мог. Сталин прекрасно видел, что я разозлился, но не спешил сгладить ситуацию. По его лицу было совершенно не понятно, поверил он мне или нет.

— Объясните мне, почему ви так болезненно реагируете на закономерный вопрос об истории?

Вдруг выражение лица Сталина резко изменилось. Он весь как бы обмяк, словно уменьшившись в размерах, его плечи сгорбились, а глаза устремились невидящим взглядом куда-то в пустоту. В одно мгновение из жесткого и уверенного в себе лидера мировой державы, он превратился в пожилого мужчину, на плечах которого лежит невообразимый груз ответственности. Впервые я, да и скорее всего вообще кто-либо из людей, смог прочесть частичку его истинных чувств. Иосиф Виссарионович был подавлен и обескуражен.

Если честно, я не мог понять, что произошло. Я еще не успел сказать ничего столь уж страшного, что могло вызвать такую реакцию. Оставалось ждать, когда он объяснит все сам. Чужая душа — потемки. Совершенно случайно я задел нечто очень важное для него.

Спустя некоторое время, он заговорил каким-то незнакомым, хриплым голосом:

— Значит, все было зря? Столько сил, столько времени, столько людей потеряно. И все зря? Неужели все наши жертвы и лишения были напрасны? Как такое могло случиться?

Эти вопросы были заданы не мне, но позволили понять, что произошло. Разум этого незаурядного человека ушел далеко вперед, всего по нескольким моим репликам и оговоркам просчитав ситуацию на долгие годы вперед. И полученные выводы стали для него тяжелейшим ударом. В одно мгновение вся его жизнь обратилась в прах! Наконец, я смог хоть краешком глаза увидеть его истинные цели и мотивы! Во всяком случае, я надеюсь на это.

Находясь здесь, я день за днем убеждался в том, что современные мне представления об этом времени и людях — нагромождение чудовищной лжи на нехватку достоверной информации. Долгие годы в наши головы вдалбливали чужую ненависть, страх, боль и зависть к тем, кто был лучше них. Но лишь сейчас я ощутил размах вранья и омерзительной подлости, с помощью которой рвалась к власти всякая нечисть. Только сейчас я понял, что выбор, сделанный мной в марте, был для меня единственно верным и приемлемым. Но если раньше это было мое ЖЕЛАНИЕ ВЕРИТЬ, то сейчас желание стало ЗНАНИЕМ.

О нет, Сталин совсем не ангел! Совсем. Многие из его поступков далеко за гранью моего понятия о морали и законе. И он вовсе не жертва обстоятельств! Он их ломает и перестраивает под себя, падая на колени, вставая, вновь падая и вновь поднимаясь, не останавливаясь ни перед чем! И нет, он не фанатик! Это нечто другое. Это Вера, основанная на четком осознании правоты своего дела. И если мне предложат выбор встать на сторону святоши, с фруктовым кефиром в голове вместо идей и убеждений, не преступавшего закон и совесть, поскольку никогда и ничего не делал, не решаясь взять на себя ответственность, я вновь выберу Сталина. Теперь уже абсолютно осознанно, а не авансом! Вот этого невысокого, стареющего мужчину, с побитым оспой лицом. За то, что у него были силы тащить нас вперед, несмотря ни на какие трудности и напасти. И пусть он совершал подлости и страшные ошибки, ценой в сотни тысяч человеческих жизней. Я не готов их простить, но точно знаю простую истину — не ошибается только тот, кто ничего не делает!

Минутная слабость Иосифа Виссарионовича сменилась злостью к самому себе. Он собрал волю в кулак, вновь превратившись в Сталина. В того, кто входил в немногочисленную когорту людей, перестраивавших мир по-своему. Повернувшись ко мне, он проговорил:

— Рассказывайте. Я хочу знать все. Я хочу понять, что случилось? Почему у нашего потомка даже мысль о том, что он может оставить все, как есть, вызывает ярость? Что же могло случиться? Начните с войны, я так понимаю, что она все же была?

— Хорошо.

Я немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Да война случилась. Но прежде чем перейти к самим военным действиям, хочу дать некоторые пояснения.

Вождь утвердительно кивнул, одновременно давая мне понять, что я могу выстраивать рассказ так, как мне удобно.

— Сама возможность военного конфликта явилась следствием катастрофического провала разведок, по всей видимости, крупнейшего за всю историю человечества. Ни мы, ни немцы, ни до, ни даже в ходе боевых действий, так и не поняли, с кем имеем дело, до конца не осознавая реальную мощь соперника. Именно незнание силы и мотивации друг друга стало ключевым моментом. Наша разведка в целом достаточно точно смогла определить численность войск и возможности промышленности Германии. Последние даже были переоценены, поскольку немцы за всю войну так и не воспользовались всей мощью своей экономики. Сначала не хотели, а потом было поздно. В мое время было модно утверждать, что основная ошибка разведки состояла в том, что она не смогла определить точную дату нападения. Действительно, сведения были противоречивы и не раз не подтверждались, что вызывало сомнения в надежности источников, а первое документальное подтверждение смогли получить лишь за несколько часов до начала войны, когда было уже слишком поздно. Проспали и перевозку немецких танковых дивизий на границу с СССР. Увы, проблема гораздо глубже, и вы это прекрасно понимаете. К сожалению, оценить реальные боевые возможности Вермахта мы не смогли. Они оказались сильно занижены. Но дело даже не в этом. Не было понимания мотивов и решимости руководства Германии и ее народа. Они хотели ее, и долгие годы целенаправленно шли в этом направлении! И они готовы пойти на большие жертвы и лишения, ради победы. В этой связи, правдивые разведданные, в том числе о запасах продовольствия и военного снаряжения, принесли больше вреда, чем пользы, усыпляя бдительность руководителей армии и государства. Причем, чем выше начальник, чем больше у него данных, тем меньше он верил в начало боевых действий, поскольку понимал, что для победы этих сил и средств недостаточно. И, будь у меня лишь эти сведения, то, с большой вероятностью, я бы пополнил их ряды! Не был учтен тот факт, что немцы НЕ ПОНИМАЛИ, что этих сил не достаточно!

На секунду я умолк, переводя дух и собираясь с мыслями.