Вячеслав Федоров – Симбиот (страница 67)

Помимо трех кавполков, в распоряжении комдива был мощный артиллерийский кулак, эскадрон пушечных броневиков и разведывательный и саперный эскадроны. Артиллерия дивизии состояла из четырех дивизионов — двух истребительно-противотанковых и двух легкоартиллерийских, по 30 стволов в каждом. Артиллеристы все же были вынуждены перейти на девятиорудийные батареи по три огневых взвода в каждой. Новый начальник ГАУ Николай Дмитриевич Яковлев, изучив состояние дел и прослезившись, был вынужден признать, что даже в случае полной мобилизации, не способен обеспечить командным составом все артчасти. По старым штатам на 4 пушки артиллерийской батареи было 4 младших командира, да еще 4 сержанта-командира орудий. Это был явный перебор, взять нужное количество грамотных и подготовленных людей было просто негде. Теперь на девять пушек их стало пять человек, что уменьшило общее число должностей почти на треть, существенно снизив накал страстей. В результате, сегодняшний дивизион по количеству стволов лишь немногим уступает прежнему артполку. Учтя специфику дивизий прикрытия, решено было вообще отказаться от использования в их составе гаубиц. Зато они должны были получить двойной набор дивизионных 76-мм пушек УСВ, наиболее полно отвечающих нашим требованиям. К моему большому горю, сейчас их хватало едва ли до половины штатной численности. Артиллерийское управление прилагало титанические усилия, стремясь увеличить их валовое производство, а всего несколько месяцев назад оно же предлагало в новом 1941 году производство этого орудия остановить, ввиду «исполнения мобилизационного плана по дивизионным пушкам и замене в производстве на 107-мм М-60». Среди всех подразделений Наркомата обороны, ГАУ уверенно захватило пальму первенства в рейтинге «антигерой десятилетия», уверенно опережая даже Автобронетанковое управление, вместе с их картонными танками.

Гигантский воз работ по организации и комплектованию двадцати четырех кавалерийских дивизий прикрытия, двигался вперед семимильными шагами не только благодаря молитвам попаданца. Тяжелую ношу взвалил на свои могучие плечи Семен Михайлович Буденный. Я уже давно забрал назад все свои ругательные слова в адрес этого человека. Возможно, его взгляды на тактику современного боя слегка отдавали нафталином, но по части таланта организатора и руководителя, за которым подчиненные пойдут в огонь и воду, равных ему фигур найдется не много. Своим непререкаемым авторитетом и натиском лихого рубаки-кавалериста, он в считанные часы решал проблемы любой сложности, топча и ломая всякое сопротивление среды. За исключением Ворошилова, никто не смел вставать на пути главного советского кавалериста, почувствовавшего уверенность в собственной правоте. А Климент Ефремович вовсе не собирался мешать своему старому товарищу, оказывая ему любую посильную помощь. Противостоять подобному союзу в Красной Армии было просто некому. Не меньшую помощь оказал и, продолжал оказывать, инспектор кавалерии РККА Ока Иванович Городовиков. Он буквально поселился в войсках, лично вникая во все трудности. Ничто не могло укрыться от его опытного взгляда, от нехватки солдатских ремней, до срывов сроков начала боевой подготовки. В отличие от многих руководителей, он не пытался лечить геморрой каплями от насморка, он вникал в суть возникшей проблемы, разбирая ее до мельчайших косточек, стремясь, прежде всего, устранить не последствия, а причины возникновения. Именно благодаря его усилиям, в кратчайшие сроки разнородная толпа людей и куча боевой техники превратилось в единый молодой организм, подобно губке начинающий впитывать в себя знания и умения. Без навыков, энергии и авторитета этих людей, всем моим начинаниям грозила участь остаться громким сотрясением воздуха. Для себя самого, я дал клятву, что никому не позволю забыть их важнейшую роль в столь трудное для всего государства время.

В угоду своим специфическим задачам, кавдивизии прикрытия были лишены общего пункта постоянной дислокации. Они подивизионно были растянуты вдоль границы, находясь в непосредственной близости от своих будущих позиций. Помимо очевидных плюсов, подобная ситуация имела серьезные недостатки, осложняя жизнь командования и снабженцев. Здесь из окна штаба дивизии видно максимум пару бойцов комендантского эскадрона, да привычную суету посыльных и связистов. Чтобы добраться до боевых подразделений, придется запастись изрядным терпением. Именно это мне и предстояло проделать по приезде в Брест. Я собирался лично проинспектировать несколько дивизионов, в безуспешной попытке держать руку на пульсе всего происходящего. Согревшись парой стаканов чая и утолив голод бутербродами, я соизволил приступить к исполнению служебных обязанностей. Правда, до них еще надо было доехать, по раскисшим осенним дорогам. Не желая тратить кучу времени впустую, два генерала и полковник залезли в одну машину, намереваясь обсудить часть вопросов в пути. Иванову места в генеральской машине не хватило, и он, с большим неудовольствием, вынужден был ехать во второй, в гордом одиночестве.

— Что хорошего расскажешь, Ока Иванович?

— Хорошего? Хорошего, не так уж и много…

Городовиков немного помолчал, собираясь с мыслями:

— У меня большие трудности с конским составом. То, что поступает по мобилизации, никуда не годится. Это не лошади, а клячи, заморенные на непосильных работах. Нам приходится их подолгу откармливать, чтобы хоть немного привести в чувство. И все равно они мрут, как мухи. Ветеринары с ног сбиваются, да все без толку.

— Слушай, ты на них не на Красной площади на параде гарцевать будешь. В атаку скакать, тебя тоже не заставляют. Это средство передвижения, а не богатырский конь! Бойца со снаряжением она перевезет?

— А куда денется? Только как бы ни случилось, что бойцу придется тащить ее на себе. Такое впечатление, что нам подсовывают самых плохих лошадей.

— А ты что думал? Что председатель колхоза отдаст на сторону свою лучшую кобылу? У него своих проблем по горло, а тут еще часть…хм… техники отбирают. Не забивай голову ни себе, ни людям. Если считаешь, что это сознательный саботаж, Лаврентий Павлович ждет твоего звонка с трубкой в руках. Считаешь?

Городовиков пару секунд подумал, а потом безнадежно махнул рукой.

— Самые большие претензии к регулярности снабжения. Все графики поставок давно сорваны. Вот, Лев Михайлович не даст соврать, неделями нет ни одного эшелона, а потом в один день нагоняют сразу несколько. Да еще звонят каждый час, требуя немедленно освободить вагоны. Приходится отрывать от учебы боевые подразделения, заставляя их разгружать всякое барахло. А потом эти вагоны стоят на запасных путях по нескольку дней!

— Вот ведь люди, я их русским языком просил график перевозок не от балды составить, а написать реальные возможности. Нет…ля, они будут всем голову морочить и планы срывать. Звонишь в Москву, а они сидят задницей на тонне справок, что, вроде как, все случилось само собой. Даже…изды дать некому! Ты сам-то им звонил?

— Звонил! А толку ноль. То вагонов нет, то паровозов. Концов сыскать невозможно! А мы даже запас кормов создать не можем! На сколько дней у тебя овса осталось, Лев Михайлович?

— На два.

Вопрос с кормами был настоящим бичом кавалерийских дивизий. В отличие от машин и танков, лошадь хочет кушать всегда, независимо от того, стоит она в стойле или тащит по грязи тяжеленное орудие. В день каждая кавдивизия съедала три железнодорожных вагона с овсом, не забывая еще и о свежем сене. Только чтобы накормить лошадей дивизий прикрытия, каждый день требовалось 27 вагонов. Это почти 10000 вагонов в год!

— Я не знаю, что делать. На обратном пути заедем в горком, надо будет в Москву позвонить. Понимаешь, я просто понять не могу — это расп. здяйство или действительно объективные трудности? Потому и к Берии не обращаюсь. Он там половину к стене прислонит, а кто потом работать будет? Не знаю, как быть!

— Да, никак. Тихим сапом. По чуть-чуть. Не так уж все и плохо. Проблемы всегда были, есть и будут. Всех расстрелять тоже не выход. Революции с нас, пожалуй, и одной хватит.

Городовиков задумался о чем-то своем, видимо вспомнив тяжелые годы Гражданской войны, разорившей до основания ослабленную четырехлетней мировой бойней Россию.

— Что-то мы все о своем, да о своем. О Доваторе совсем забыли. Рассказывай, полковник, чем живешь, о чем переживаешь?

— Да все нормально, товарищ генерал-полковник. Учеба идет по планам, боеприпасов в достатке, бойцы сыты и одеты. Вот только…

Лев Михайлович замялся.

— Не томи, полковник. Не барышне предложение делаешь.

— Товарищ генерал! У меня до сих пор весь личный состав живет в палатках! А уже октябрь! Хорошо, что из Ленинградского округа привезли окопные печи, иначе мы бы давно все вымерзли. И меня и так больных больше, чем обычно. Я не понимаю, материалы для бараков завезли еще полтора месяца назад, но ни одного строителя мы так и не видели. А по вашему приказу, использовать личный состав для хозяйственных работ, я не имею права! Что мне делать?

Проникновенная речь Доватора меня здорово рассердила.

— Вы…ля, еще огороды разбейте. Есть тут у меня, деятели. Агрономы, хреновы! У тебя одна задача, полковник, людей учить воевать! Будущим летом не гвозди считать будешь, а друзей хоронить! Если тело забрать сможешь! Не твоя это забота, казармы строить!