Вячеслав Бодуш – Ларец Клевреты порока (страница 2)
И он ее исполняет. Прямо и буквально.
Механизм проклятия прост и ужасен:
1. Зов:
Владелец, часто даже не осознавая того, испытывает сильное желание избавиться от кого-то или чего-то. Это не обязательно должно быть произнесено вслух. Достаточно искренности эмоции.
2. Резонанс:
Ларец, как эхо, улавливает этот импульс. Один из его самоцветов – их 13, по числу апостолов и предателя – «заряжается», впитывая в себя формулу этого желания.
3. Исполнение:
Ларец не убивает сам. Он является катализатором. Он ищет в ткани реальности самую хрупкую нить, связывающую объект ненависти с жизнью – слабое сердце, незамеченную аневризму, машину со стёртыми тормозными колодками – и даёт ей тихий, невидимый толчок. Смерть выглядит естественной. Это всегда «несчастный случай» или «внезапная болезнь».
4. Результат: После исполнения «приговора» соответствующий самоцвет загорается. Он больше не поглощает свет, а излучает собственный – тёплый, живой и пугающе красивый. Алый, красный, бардовый, цвет застывшей крови. Это знак того, что сделка заключена. Владелец получил свою тишину. И заплатил за неё чужой жизнью.
Теодор хотел, чтобы голоса в его голове оставили его в покое. Ларец выполнил это, медленно сводя его с ума и приводя к добровольной смерти в одиночестве.
Ты, Артем, хотел, чтобы Сергей Морозов оставил тебя в покое.
Ларец просто сделал то, для чего был создан.
Теперь его алый глаз смотрит на тебя с крышки. Он не обвиняет. Он просто напоминает. О том, что самая страшная тишина наступает не тогда, когда вокруг нет людей, а тогда, когда ты остаёшься наедине с последствиями своих самых тёмных мыслей. И эта тишина… она уже начинает полощать тебя.
*****
Сегодня утром Вера зашла в кабинет с папкой в руках. Лицо у неё было странное, чуть удивленное.
– Артем Андреевич, вы не поверите, – начала она, понизив голос, как будто мы были заговорщиками. – Принесли на комиссию.
Она выложила на стол фотографии. Цветные снимки, сделанные, судя по всему, на телефон. На них была парадная офицерская сабля,
история о пропаже коллекции Златоустовской оружейной фабрики, в которой, по информации 2013 года, могла быть сабля, изготовленная мастером Бушуевым. На найденных фотографиях был виден клинок с именем мастера и датой 1830 год
Та самая, за которой Сергей Морозов охотился последние пять лет. Венец его коллекции.
– Вдова продаёт, – пояснила Вера. – Говорит, чтобы память не мучила, да и долги большие.
У меня в горле встал ком. «Чтобы память не мучила». Ирония была настолько чёрной и густой, что ею можно было писать траурные письма. Сергей умер, и его главная мечта, его сокровище, теперь лежало передо мной на столе как опись в каталоге. И я знал, что станет с этой саблей. Её купит какой-нибудь нувориш, и она будет пылиться в интерьере, лишённая истории и страсти, которую в неё вкладывал Морозов. Я мог бы купить её сам. Заполучить, наконец, трофей. Но мысль об этом вызывала у меня тошноту. Это было бы не коллекционирование. Это было бы воровство на могиле.
После ухода Веры я не выдержал. Я подошёл к витрине, сдёрнул бархат и открыл дверцу. Ларец стоял на полке, немой и невозмутимый. Камень одиночества пылал в полумраке, как уголь. Он казался ещё больше, ещё ярче.
Я не притрагивался к нему. Я просто смотрел. И в тот миг я понял самую ужасную вещь. Проклятие заключалось не в том, что ларец убивал. Проклятие было в том, что он делал тебя соучастником. Он брал твой мимолётный, подлый импульс и превращал его в нечто реальное, осязаемое. Он материализовывал самое грязное, что было в тебе. И ты больше не мог убежать от этого. Ты не мог сказать: «Я просто подумал». Потому что твоя «просто мысль» теперь имела вес, последствия и цену.
Я был больше не просто Артемом, коллекционером. Я был тем, чьё желание оказалось сильнее чужой жизни. Ларец был лишь зеркалом, в котором я увидел своё отражение. И отражение это было уродливым.
Я снова накрыл его тканью, но теперь понимал – это не имело значения. Пятно было не на бархате. Оно было на мне. Оно въелось в кожу, впиталось в кости. Я носил его в себе. И бордовый свет камня горел теперь не в углу кабинета, а где-то глубоко внутри, освещая все те тёмные уголки, которые я так старательно избегал видеть всю свою жизнь.
Я закрыл витрину и отвернулся. Теперь мне предстояло жить с этим знанием. Не с ларцом в углу. А с тихим соучастником в собственной душе.
Тишина в кабинете стала иной. Раньше она была бархатной и наполненной, как хорошее вино. Теперь же она была звенящей и хрупкой, как тонкий лёд над чёрной водой. Я сидел за столом и смотрел на фотографию сабли. Серебро и золото, усыпанные гранатами, казались мне теперь не украшением, а ритуальным ножом, только что извлечённым из раны.
Вера, моя ассистентка, стояла напротив, её пальцы нервно перебирали край папки.
– Вдова, Ирина Викторовна, вышла на связь сама, – произнесла она, и её голос прозвучал неестественно громко в этой новой, ледяной тишине. – Говорит, что сабля… напоминает ей. О боли. И о долгах.
– О долгах? – мои собственные слова показались мне чужими.
– Да. Оказывается, Сергей Петрович заложил её полгода назад, чтобы выкупить тот самый ларец, с которым Вы…– Она запнулась, покраснела и быстро продолжила: «Чтобы участвовать в тех торгах. Теперь вдова должна либо выкупить её обратно до конца недели, либо…
—…либо ломбард продаст её с молотка, – закончил я за неё. Клинок сабли, казалось, пронзил меня насквозь, застревая где-то под рёбрами. Получалось, что этот проклятый ларец косвенно висел долгом и на этой сабле. Я был не просто убийцей. Я был причиной финансового краха семьи моего… моего чего? Соперника? Жертвы?
– Она просит недорого, – Вера опустила глаза, – лишь бы быстро. Ей нужны деньги на переезд. Говорит, не может больше оставаться в той квартире. Что стены давят.
«Стены давят.» Я понимающе кивнул. Мне тоже стало знакомо это ощущение. Стены моего кабинета, эти стеллажи с бесценными книгами и артефактами, которые я так любил, теперь смотрели на меня немыми обвинителями. Каждый фолиант шептал: «Ты знаешь. Ты знаешь, что случилось».
-– Хорошо, Вера, – я отодвинул от себя фотографию, как отодвигают что-то ядовитое. – Купите её. Анонимно. Через подставное лицо. И передайте Ирине Викторовне, что… что цена будет чуть выше. Скажите, что нашелся частный коллекционер, который ценит память о Сергее.
Вера ушла, бросив на меня странный, оценивающий взгляд. Я остался один. И снова мои глаза, против моей воли, поползли к тому углу, к завешенной витрине. Я не видел его, но чувствовал. Тот вишнёвый янтарь горел у меня в затылке, как прицельный лазер.
Я подошёл к витрине и сдёрнул ткань. Ларец стоял там, немой и совершенный. И в тот миг я заметил нечто новое. Рядом с вишнёвым янтарём, камень, который я опознал как гематит – вместилище Предательства, – теперь частично окрасился в ржавый цвет. Он был не таким явным, как у первого, но неоспоримым. Словно капля крови, проступившая сквозь повязку.
Кого я предал? Мысль пронеслась, быстрая и резкая. Сергея? Но я его убил, это больше, чем предательство. Себя? Свои принципы?
И тут меня осенило. Вдова. Я только что солгал ей. Я организовал анонимную покупку, скрыл своё участие. Я притворился благодетелем, когда на самом деле был палачом, выдающим себя за спасителя. Это было мелкое, подлое предательство по отношению к горюющей женщине. И ларец отметил это. Он зафиксировал мой грешок, мой очередной шаг в трясину.
Я отшатнулся от витрины. Это было хуже, чем я думал. Ларец не просто исполнял крупные, страшные желания. Он был живым дневником моей моральной деградации. Он отслеживал каждую мою слабость, каждую ложь, каждую тёмную мысль и материализовал их в виде этих проклятых камней.
Я был не просто его жертвой или владельцем. Я был его летописцем. И каждая новая вспыхнувшая точка на его поверхности была ещё одной главой в книге моего падения, которую я писал сам, даже не подозревая об этом.
Теперь в полумраке на меня смотрели уже два бордовых глаза. И я с ужасом ждал, когда загорится третий.
ГЛАВА 3. ПРИЗРАК ЗА ДВЕРЬЮ
Дверной звонок прозвучал как выстрел в гробовой тишине квартиры. Я вздрогнул, расплескав коньяк, который держал в руке, пытаясь заглушить навязчивый образ двух горящих камней. Взглянул на часы – почти полночь.
Сердце ушло в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. В такую пору не звонят. Или звонят не мне. Моё существование было расписано по минутам и ночные визитеры в нём не значились.
Я подошёл к двери и медленно, беззвучно заглянул в глазок. За дверями стояла женщина. Бледное, вымотанное лицо, тёмные круги под глазами, в которых застыло отчаяние. Ирина Викторовна Морозова. Вдова.
Мир накренился. Что ей нужно? Здесь? Сейчас? Мысли понеслись табуном: она всё узнала. Полиция. Следствие. Они нашли улики, которых не могло быть, и она пришла за ответами. Или с обвинением?
Я отступил от двери и прислонился лбом к холодной древесине косяка. Звонок прозвучал снова, более настойчиво. В его звуке слышалась дрожь и отчаяние.
– Артем Андреевич? – её голос был тихим, просящим, он едва пробивался сквозь дверь. – Я знаю, что Вы дома. Я видела свет. Пожалуйста.
Что-то в этом «пожалуйста» сломало мою оборону. Оно было беззащитным. Я медленно повернул ключ и приоткрыл дверь, оставив цепочку.