Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 87)
Что же? Он оглядывает стол. Сегодня день обычный. Заканчивается неделя, и всё бы ладненько, но к вечеру ему читать лекцию. Идти рядом. Дому политического просвещения, когда строили, красное место нашли…
Он деликатно, осторожненько берёт четырьмя пальчиками чашку с чаем, дует на него, оттопырив мизинчик, не скрывая удовольствия, делает первый, самый вкусный, глоток.
Красному дому – красное место! В самом центре города. На том же бугре, где в доме бывшего царского губернатора и обком с облисполкомом; только втискивать пришлось, чуть кинотеатр древний с пальмами не повредили. Но обошлось. Зато близко. Рукой подать.
Он бы не прочь вообще учёбу эту в самом обкоме так и проводить. По-старому… В родном доме, как говорится, и стены… Идеология всё же! Но Леонид Александрович враз пресёк его попытку: «построили, значит, покончить у себя с посиделками в кабинетах», «сектантством попахивает», «к народу надо идти». Он не против, но последнее время потерял интерес к пешим прогулкам. В кабинете не только уютно, но и спокойнее, а на улице порой узнают. Раньше, когда выйдешь вечерком на Советскую… улицей несбывшихся надежд её почему-то называли, по-видимому, из-за фланирующего пожилого в основном люда; так вот, выйдешь бывало, отовсюду улыбки застенчивые, поклоны, приветствия, пожелания, а сейчас?…
Павел Александрович отпивает ещё глоток, чувствует, как тепло распространяется по организму, слегка продрогшему под холодным дождём.
А теперь на улице встречается порой такая оторва, что и не знаешь, как выбраться из толпы, вопросов сыпят кучи! Специально у подъезда караулят? И его, и других. И Леонид Александрович не раз уже ему жаловался…
И вопросы-то какие! Раньше за эти бы вопросы!.. И почему это не так? И того нету? А это зачем? Откуда всё знают? На полках в магазинах действительно жрать нечего – шаром покати. Но у нас же консервы рыбные не переводятся и овощные. Съездили бы они, эти горлопаны, в Рязань или в Сызрань! И кто виноват? Он? Второй секретарь отвечает за то, что в голове крестьянина, а не почему тот ни мяса, ни молока в достатке не продаёт. За руки и ноги крестьянина пусть Бадичева терзают. Тот сельским хозяйством в области командует…
Павел Александрович совсем морщится, чай остыл, потерял вкус от безрадостных его рассуждений.
Последнее время ему и лекции перестали нравиться.
Народ, или, как его в Доме политпросвещения умники приловчились называть, электорат, пошёл ушлый. Другие лекторы лыбятся, им чего не млеть – у них слушатели сплошь директоры и другой солидный руководящий контингент. Они или спят, или газетки читают, чтобы не спать. А у него на лекциях особый отряд – секретари первичных партийных организаций. Он сам в своё время напросился. Поближе к народу примечталось быть. И, как Александр Матросов грудью на амбразуру, так он на эту драчливую аудиторию. Только не рассчитал силёнок. С его ли здоровьем? Народ попался сплошь злобный и крикливый. А главное – на слово не верит. Ему примеры подавай. И знают будь-будь! Он как-то совершенно в дурацкую ситуацию вляпался. Культ Сталина обсуждали. Он, как всё последнее время, осторожненько закрывать начал тему, заговорил о военных заслугах Иосифа Виссарионовича, о Сталинграде. А им палец в рот не клади – они сразу пакт Риббентропа вспомнили, о начале самой войны загалдели, о захвате Польши, туда-сюда… Ну, что ни слушатель – каждый тебе Жуков или ещё хлеще! Тогда он поближе к своей теме – идеологии – перепрыгнул; мол, сам не воевал, а интересовался военной политикой не глубоко, а вот идеология, культура – его конёк, но они Ждановым нервы ему мотать начали после того, как он тому портрет политический неаккуратно подпудрил. И тут его кто-то из зала спросил то ли в шутку, то ли всерьёз: а как Жданов умер, не слыхали? Он, не задумываясь: геройски погиб товарищ Жданов, на боевом посту, можно сказать, сгорел в пятьдесят лет. А тот же шутник из зала его и поддел: слух, мол, идёт, что в санатории на клозете от страха, узнав, что срочно Сталину понадобился…
В зале, понятное дело, потеха. А шутника он так и не дознался. Хотя вгорячах пытался. Потом отошёл, даже Боронину не открылся. Так всё тихо и обошлось…
Но закончили с культом, другое началось. Эти книжки появились!.. Кстати, не забыла ли про них Дина Яковлевна?…
Ольшенский поворошил газеты, вот они! Куда денутся? Три яркие обложки – красная, синяя, зелёная, на каждой золотыми буквами «Малая земля», «Возрождение», «Целина» легкомысленно запестрели на его тёмном солидном столе. Месяца не прошло, а уже и школьники знали, кто их настоящий автор. Но и это бы ладно! Зубрить их зачем? И в школах, и в институтах, а теперь вот ещё и ему с секретарями парторганизаций на учёбе! Требуют, чтобы он зачёты принимал и сведения наверх представил. О чём думает Черненко? Складывается мнение, будто специально маразматический облик Генеральному создают умники в ЦК. А по стране анекдоты порхают.
Ольшенский отставил чашку, почесал за ухом тонким пальчиком, отодвинул книжки.
Анекдоты простые с первого взгляда. С лёгким юмором вроде. И даже необидные. Лёгкие. Любовью даже проникнуты к вождю. А глубоко задуматься? Вот у него на лекции один так разошёлся, отвечая на вопрос, что не заметили, как пустился анекдот рассказывать. И про кого? Про Боронина и Брежнева. У горожан Боронин с Леонидом Ильичём с языка не сходят. На Больших Исадах и там судачат. Вот и здесь, в анекдоте том.
Идут они по Москве, и весь встречный народ Боронину кланяется: здравствуйте, Леонид Александрович! Брежнев позавидовал и укоряет: «Авторитет у тебя каков! Меня переплюнул». Боронин перепугался: «Да это земляки, Леонид Ильич, за колбасой приехали в столицу, черти!»
Теперь про эти книжки тоже скоро что-нибудь придумают. А как не придумать?… Только ему не сладко. Ему ещё хлебать да хлебать с этими злосчастными зачётами…
– Павел Александрович. – В приоткрытую дверь заглянула секретарша. – Вас Леонид Александрович к себе просит.
– Что такое? – поднялся он.
– Из приёмной его звонили.
– Почему не сам?
– С Москвой говорит.
– Однако… – засобирался он.
В приёмной спросил:
– Один?
– Максинов, – покачала головой секретарша.
– Давно?
– С полчаса уже.
– Вот те на! – Ольшенский открыл дверь без стука; он никогда не стучался, входя, и где усвоил эту привычку, сам не помнил.
С некоторых пор визиты генерала к первому секретарю обкома стали ему претить. Они инстинктивно вызывали у него злую досаду и жгучую ревность. Всё усилилось после последней стычки с Максиновым по поводу кадровых новшеств; Боронин, оставаясь в нейтральной зоне, молча занял всё-таки не его позицию. Генерал сразу почуял это превосходство и повёл себя наглее. Собственно, внешне ничего не случилось, те же любезные кивки при случайных встречах, обязательные улыбки, но Максинов, словно отрезал, перестал сам звонить и тем более бывать у него.
По правде сказать, всё, что происходило в милицейском ведомстве, напрямую Ольшенского не касалось, там был секретарь партийной организации, приходило время, – тот забегал, всё толково рассказывал без задних мыслей второму секретарю. А как не поделиться? – вождь идеологии обязан знать, кто чем дышит и даже в таких режимных службах. Ольшенский был в курсе, что Максинов угодил в цейтнот со своими кадровыми экспериментами. Простившись с мудрыми, но древними профессионалами, он не нашёл достойной замены и, лишившись опоры в самом уязвимом для милиции месте – уголовном розыске, медленно, но верно погружался в рутину. Его обещания и заверения на совещаниях и заседаниях в обкоме, что он намерен покончить наконец всерьёз с преступностью, сведёт её на мизер, не оправдались. Ежедневные сводки о правонарушениях и бесстыжая кривая уровня преступности твердили обратное: из месяца в месяц преступность только увеличивалась. Было ли это закономерностью или злым роком генерала, можно только догадываться. Особенно затерзала Максинова банда, окрещённая самими милиционерами «санитарами». Эти пресловутые отщепенцы безнаказанно творили что хотели, и генерал ничего с ними не мог поделать. Хитрецы оправдывали своё прозвище, они, как санитары, зачищали квартиры особой категории населения, нападали и грабили избирательно, только тех, у которых было очень много. Ольшенский знал каждого, кто пострадал от рук бандитов: город маленький – люди у всех на виду; он сам даже втайне злорадствовал и не жалел пострадавших – заслужили своим непомерным и откровенным роскошеством. Он – второе лицо в области! – не позволял себе такого. Да что там говорить, все знали, что он во всём брал пример со своего кумира в ЦК – Михаила Суслова; как и тот, всю жизнь в одном пальто проходил. А эти? Пострадавшие? Они не заслуживали его снисхождения.
Но наглые бандитские вылазки увеличивались. Загудел город, а потом и область: милиция бессильна! Нашлись робингуды, народные мстители, которых и самому генералу не по силам одолеть! Такого допускать нельзя!..
Боронин назначил срок генералу. Месяц. Чтобы банда была за решёткой. Ольшенский знал и это, свой человек постоянно докладывал, что осталось немного, а бандиты на свободе…
Собственно, и эта ситуация особенно не волновала Павла Александровича – сколько верёвочке ни виться, а конец придёт, – он не сомневается, что банду ликвидируют, осудят. Будут другие, третьи, их тоже поймают и тоже осудят. Процесс этот непрерывный, как сама жизнь. Идеалист Маркс, хотя и называл себя материалистом, в этой области оказался совершеннейшим профаном, безапелляционно заявив, что преступный мир изживёт себя сам. Ещё одна глупость.