Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 86)
– Зря. Я решения своего не поменяю. В районе им Ковшова не сломать. Это я понял. А здесь, в обкоме, я проглотить его не позволю.
– Вопрос стоит не так однозначно, Николай Петрович. Я бы не горячился…
– Брось!
Тешиев походил вокруг набычившегося, нагнувшего голову над столом прокурора области, помолчал.
Несносный савонаролик[49], наверное, казнившей себя за это повседневно, тот не позволял командовать собой даже тем, в ком нуждался. От этого страдал, зарабатывая упрёки и косые взгляды и в спину, и в открытую. Но это его, кажется, бодрило или, может быть, вдохновляло на новые отчаянные поступки. Нередко, не признавая авторитетов, кабинетных, партийных интриг, валился напролом, набивая шишки от начальства, а когда ничего не мог изменить, тяжело переживал. Редко делился поражением, успехами откровенно восторгался, радуясь, как мальчишка, победивший в драке.
Тешиев завидовал ему. Он так не мог. Он заместитель, ему подносить снаряды, а хотелось не всегда. Иногда казалось, цель не оправдывает средства, а сама война похожа на не раз уже везде осмеянное донкихотство. Драться ради того, чтобы драться, заведомо зная о поражении? Какой резон? Где разум? Убедить Игорушкина в том ему, верному, рассудительному помощнику, не всегда удавалось. Здесь они расходились. Вот и теперь… Нет, Тешиев не осуждал Ковшова, не о нём речь. Ковшов всё делал, как следовало поступать. Молодой и неопытный в сплетении всех возникших вокруг чрезвычайных, а иначе не назвать, в его районе интриг, тот действует по-комсомольски, как учили! Напролом. Житейской-то мудрости ни на грош! И себя не жалеет. Но шеф-то что думает? Мудрый прожжённый волк! Опытный стратег! Беря Ковшова под защиту, в этом пламени недолго и самому сгореть! А делу не помочь! Ведь не помочь… Это всем очевидно. И, конечно, ему самому…
– А ты знаешь, в театре пьеску играли, – кисло хмыкнул Игорушкин. – Занятная. Я давно не был. Пробрало. Вся жизнь в три акта.
– Наша?
– Нет. Повезло. Что-то заграничное. Анна Константиновна разбирается. А я… Скучает она. Без Майки-то…
– Не приехала ещё?
– Скоро. У неё на носу Гоголь. Со своими, тёмненькими, они «Ревизора» затеяли. Ну, а Анна меня, значит, готовит, чтобы можно было сравнить.
– Шоу?
– Чего?
– Бернарда Шоу пьеса-то?
– Нет. Не классика. Современная пьеска. Старик один, всю жизнь прожил, а смысла не разгадал.
– Известная философия. Век живи – дураком подохнешь.
– А мне понравилась. – Игорушкин задумался, нагнулся, положил голову на руки, взгрустнул. – Этот герой-то всё гнался куда-то, торопился. Те его по башке. Свои и чужие. Со всех сторон. А он не отбивается даже. Всё вперёд.
– И умер.
– А ты откуда знаешь? Смотрел уже? Вроде премьера?
– Догадался. Ясен конец.
– Нет. Я всё же верил, удастся ему…
– Что удастся?
– Ну…
– Вот! И неизвестно. Куда? Зачем? Какая ему польза от всей его прыти!
– Польза? Да, ты прав, похоже, пользы сразу и не увидать. Вот если тем…
– Кому «тем»?
– Кто после нас придёт…
– Что?… Николай Петрович! Вы о ком? Ковшов?… Он же жизни не знает!
– Нет. Зря ты. Вот такие, как Ковшовы, как наши некоторые пацаны молодые, Шаламов, Малинин, Курасов был…
– А чего же вы его отдали?
Игорушкин развёл в бессилии руки – виноват, сказать нечего. Но они как раз знают, что делают… И молодцы, что зряче это делают!..
– Плохо всё это кончится.
– А это уже наша с тобой забота.
– Я бы всё-таки пригласил Ковшова…
– На ковёр?
– Ну… Ковёр не ковёр… Поговорил бы с ним. Молодые, они ещё не понимают. Негибкие. У них не накопилось ещё. Не успело. Они взаправду верят.
– Я его помощника уже приглашал.
– Кого?
– Помощника. Ерёменко. Забыл, наверное?
– Что же он? В курсе событий?
– Он проверку всю проводил.
– Вот как!
– Фуфловый миллион-то в районе пытались сделать. И в области. Соответственно. Любой ценой. На приписках. С помидорами совсем потеха. Ну а на приписках и звезда Героя получится. Он и сам такого не пожелает. Откажется.
– Хайса?
– Боронин.
– А зачем нам решать за них?
– Не пожелает такого ордена Боронин. Дело уже получило огласку. А кому такая слава нужна?
– Николай Петрович, вас не изменить.
– А я и не желаю.
«Сам»
В обкоме словно вымерло.
В коридорах темновато, никого, понурая, настороженная тишина. И за окнами погода подстать: пронизывающий холодный ветер и зарядивший с ночи проливной дождь вперемежку с мокрым снегом хлещет почём зря. Обычно с утра оживление, шумно на первом этаже, не без шуток среди сослуживцев в дверях, а тут – вбежал, чертыхаясь про себя, очередной скукожившийся, попрыгал, отряхнулся и мышкой незаметно к себе на этаже. Ни слова – ни полслова.
Павел Александрович, как всегда, аккуратно, не торопясь, долго притоптывает, приводит себя в порядок у входных дверей в тамбурочке, стряхивает величественный чёрный зонт, пыхтит с широкополой шляпой такого же цвета, наконец, переведя дух, поднимается к себе. В приёмной позволяет заботливой Дине Яковлевне принять с него тёмное плащ-пальто и, приглаживая влажной ладошкой волосы, спрашивает:
– Сам?
– У себя Леонид Александрович.
– Кто?
– Один пока.
– Как?
– Не спрашивал вас.
– Тогда давайте-ка, любезная Дина Яковлевна, погреемся чайком горяченьким.
Ольшенский задумчиво улыбается и опускает глаза. Это у него в привычке. Он давно, – кто сейчас помнит? – как стал вторым секретарём обкома, однажды поймал это выражение лица, оно многозначительно и загадочно, поэтому впечатляет, а это удобно. Помогает, когда выступаешь на бюро или с докладом на трибуне, в важном разговоре с народом да и вообще. Со временем выражение это вошло в обыденность, и, когда он замирал в паузах, от него ждали этого философского озарения.
– Разверзлись небеса! – произносит он наконец. – Что творится! Зима, зима-матушка на носу… А рано! А? Рано, Дина Яковлевна…
Он уходит к себе, погрузившись в переживания. Секретарша заносит, бережно ставит на салфетку чашечку в блюдце (все в обкоме обходятся стаканами в мельхиоровых подстаканниках, Ольшенскому – фарфор), кладёт слева газетки, справа папку с бумагами. Он благодарит её кивком.
– Я приглашу.
Дверь закрывается.