Вячеслав Белоусов – Жил отважный генерал (страница 56)

– Чего молчишь?

Лёвик покачал головой.

– Врёшь, гад! По глазам вижу – узнал!

Лёвик сжался, закрыл голову, ожидая удара, он вспомнил, где видел этого человека. Два дня назад наткнулся на него тот у магазина, выслеживал его бандит…

– Ты, Жучок, в молчанку со мной не играй. – Чужак налил ещё водки полстакана. – Бить не буду. Обещаю. А пока прими штрафную. За враньё.

Лёвик вцепился в стакан, но его замутило.

– Блеванёшь, – хмыкнул незнакомец, – лизать с пола заставлю.

Лёвик, давясь, выпил.

– Где прячешь цацки, которые тебе сдали? – вдруг совсем трезвым голосом спросил чужак.

Лёвик задохнулся и отпрянул, чуть стакан не выронил. Незнакомец хмыкнул, довольный собой, остаток бутерброда протянул ему со стола.

– Закуси.

Лёвик едва сдерживал рвоту, он за всю свою жизнь не выпил столько, сколько пришлось в эту ночь, рот был солёным от крови, которую он, не успевая сглатывать, выплёвывал с остатками передних зубов. К тому же он умирал от страха.

– Чего трясёшься-то? – издевался незнакомец. – Говорить можешь?

Лёвик уронил голову на грудь, заплакал.

– Мне крест нужен. С камешками. У тебя? – нагнулся к нему бандит.

Лёвик плакал навзрыд, не утирая лица; измордованный мальчишка, а не взрослый, трясся всем телом.

– У тебя. Я знаю. Покажи, где?

Лёвик покачал головой, что-то попытался прошептать, но не смог разбитыми губами.

– Чего? Не слышу?

– Нету.

– Как нет? – Чужак поморщился, отстранился, оглядел жертву, как будто увидел впервые, даже головой покачал в недоумении. – Ну-ка, дай сюда ремень.

Он лениво нагнулся опять к лежащему, неторопливо расстегнул ему брючный ремень, ухватился за пряжку и выдернул ремень так, что Лёвик, взвизгнув, крутанулся веретеном. Завладев ремнём и проверив его на прочность в вытянутых руках, бандит сосредоточенно сделал петлю, полюбовался на неё, поцокал языком, на себе примерил и вдруг, схватив Лёвика одной рукой, другой накинул ему петлю на шею. Лёвик вскрикнул от ужаса, дёрнулся, пытаясь вырваться, но петля затянулась, и он захрипел, задыхаясь.

– Покажешь? – приблизил к нему своё лицо чужак. – Крестик где? С цепочкой. Я же остального не прошу.

Лёвик забарахтался, замотал головой, заморгал глазами, мыча что-то невразумительное.

– Ну вот. Сразу бы так, – похлопал его по щеке незнакомец, ослабил петлю, встал и, как собаку на поводке, потащил Лёвика за собой по комнате. – Веди! Где прячешь?

В альковах мадам Бовари

Порохов, конечно, догадывался, чем промышляет Чуланова, в миру «Чуланиха», а по большому счёту, как она сама больше уважала, – Мадам Бовари. Но в её заведении он не бывал.

Слухи доходили от пацанов разные, особенно ахал Тимоня, но и остальные – он замечал – с придыханием и с похотливым блеском в глазах делились собственными впечатлениями о мягких кроватях соломенной вдовушки. При его приближении стихали. Его боялись. Порох не допускал на занятиях ничего лишнего и был жесток в наказаниях. Замечая «слюнявую лирику», как он выражался по этому поводу, на стадионе или во время упражнений гимнастикой, боксом, борьбой, он прекращал занятия, вытаскивал всем на обозрение со скамейки отдыхающих болтунов и гонял их до седьмого пота уже на спортивной площадке.

Порохов и в этот раз проехал бы мимо дома Чулановой, но заметил в вечернем сумраке сутулившегося Тимоню и высокого парня с ним, шмыгнувших в подъезд. Заглушив «ковровец», он подкатил на холостых оборотах к забору.

Дверь открылась сама собой под его рукой, дверей здесь, по-видимому, никто не запирал. До него донёсся разговор из другой комнаты. Басил для солидности Тимоня, щебетала женщина. «Чуланиха», – догадался Порохов и шагнул на голоса.

– Гостей принимаете?

– Ах! Эдуард Михайлович к нам! – засуетилась, заблистала камнями на зовущей распахнутой груди хозяйка. – Как кстати!

– Мимо катил…

– Всегда рады большим гостям!

– Что ж так официально?

– Можно Эдик?

– Ну…

– Эдуард, – коснулась его плеча пальчиками хозяйка. – В Англии все короли сплошь Эдуарды. А мне один достанется.

– И ты здесь, – не обращая внимания на прижавшуюся к нему хозяйку и слегка отстранив её, шагнул Порохов к стихшим парням, протянул руку высокому:

– Здорово, Жорик. Повеселиться захотелось?

– Развлечься, – ответил небрежно тот, не вынимая рук из карманов, – а вас какими ветрами, семейный человек?

Тимоня тоже с удивлением взирал на командира.

– Семейным, значит, развлечения запрещены? – отпарировал Порохов. – Чула!.. Эмма!.. Э-э-э?…

Он запутался в именах и кличках.

– Мадам Бовари, если позволите, – цепко притянула его к себе хозяйка и зашептала на ухо: – Можно Эмма. Так теплее, даже сердечнее. Надеюсь, мотоцикл вам не помеха?

– Не понял? – склонился к ней Порохов.

– Вино предпочитаете или водочки?

– Коньяк, пожалуй. – Порохов демонстративно поднёс руку хозяйки к губам и галантно поцеловал.

– Ах, эти кавалеры! – воскликнула мадам Бовари. – Девчонки! Встречайте гостей! Сегодня у нас большой приём!

И она повела Порохова в гостиную, где оторвали головы от телевизора и задвигались на диване две девицы: пухленькая, вся в белом живчик-блондинка тут же вскочила, повеселев; загадочная ленивая брюнетка в чёрном плавно обмахивалась веером с китайскими красными иероглифами, алый прозрачный шарф вился вокруг её длинной шеи и стелился у ног.

«А пацаны говорили – бордель, – мелькнуло в голове Порохова, – вполне приличный уголок. Полюбуемся приютом греха».

– Я вас видела, – протянула ему ручку маленькая в белом. – Надин.

– Очень приятно, – хмыкнул в ответ Порохов, ему захотелось погладить девчушку по головке, – Эдуард.

– Вы на речке прелестно с вышки ныряли. – Блондинка сияла, и ямочки на её щеках розовели от счастья.

– С мальчишками баловались, – отвернувшись, опустил глаза на брюнетку Порохов, и та под его взглядом лениво прогнулась, повела оголёнными плечиками и, откинув назад величественную голову, будто испытывая его, медленно провела веером по своим влажным подрагивающим губам.

– Юлия, – прошептали, поманили к себе её губы.

– Эдуард, – коротко ответил он, отрываясь от черноокой, и почти грубо напомнил хозяйке: – Выпить бы, мадам…

А сам подумал: «Без водки пьянею. Вот чёрт! Настоящую бабу-то забыл, когда видел».

– Зови Эмма. Не забудешь, – загородила хозяйка и диван, и черноокую, и легонько втолкнула его в другую комнату, больше похожую на кухню, хотя, кроме сервированного бутылками стола, нескольких стульев и кустодиевских репродукций с голыми купчихами на стенках, в ней ничего не было.

– Можно? – Схватил в руки бутылку коньяка Порохов.

– Ты прямо огонь, дорогой, – прижалась к нему пышной грудью Эмма. – Куда спешим?

– Не знаю, – смутился Порохов. – Чудно тут у вас. Не думал.

– У нас душевно. – Она совсем завладела и его руками, и телом, и он не заметил, как она протянула ему бокал, до краёв наполненный водкой.

– Я бы коньяк…

– Пей. – Она поцеловала его в губы, а оторвавшись от него, сама поднесла бокал к его губам.