Вячеслав Белоусов – Призраки оставляют следы (страница 36)

– Как?.. – не понял поэт.

– Как мне отвечали. Личность вы творческая, вам подсказывать не надо. А чтобы важное не пропустили, я вам вопросики набросаю.

– А прокурор как же? – затревожился поэт.

– А что прокурор?

– Насчёт ареста?

– Вас Альбетов напугал?

– Не то чтобы… – Чашешников заёрзал на стуле, нервный тик дёрнул ему бровь. – Но определённо…

И он поведал всё. Про Грунины глаза, как омут, про костры до утра у реки, про встречи с участковым, горькие расставания, енисейские лесоповалы, даже стихи процитировал, совсем расчувствовавшись. Когда он смолк, следователь отвернулся к окну.

Леониду стало жалко себя: кому изливался?

– Домой позвонить не желаете? – спросил следователь.

– А зачем? У меня там нет никого…

– Ну тогда творите, – следователь протянул ему бумагу и позвал секретаршу: – Полина, проводите товарища!

III

Бобров торопился загрузить Ковшова новым поручением. К обеду обещался прибыть Федонин, которого поджидал Усыкин, поэтому планы изменились.

– А как же поэт-алиментщик? – поинтересовался Данила.

– Потом разберёшься, пусть пока пишет. Ты обязательно дело изучи, проверь, чего там наворотил Дерюшкин, он мастер кнехты наматывать.

– Это как?

– Да у него что ни дело, то снежный ком. Всё преступление века сооружает. Я его одёргивал, однако своё крутит. С поэтом он что-то того… Знаменитость попалась, вот и зажглась звезда.

– Разберёмся, Маркел Тарасович, – кивнул Данила. – Признаков злостного уклонения от алиментов нет. Я ещё запросы проверю, и можно точку ставить.

– Как!.. Как нет признаков?

– Если не доходили до Чашешникова судебные извещения, состав преступления отсутствует… – Данила вскинул глаза на Боброва.

Прокурор хмыкнул и опустил голову – камешек был в его огород: в порыве чувств дал команду Дерюшкину, когда Глафира с повторной жалобой пришла на приём. Брошеная жена Глафира Милёнкина своими причитаниями растопила суровое сердце бывшего моряка. А он не терпел патлатых пиитов. Богема в клешах неглаженых!..

– Не следовало было брать дело из милиции. Во-первых, не наша подследственность, – уже частил Данила, – Готляр, зональный прокурор, узнает, лыко вставит. А во-вторых, Дерюшкин в розыск Чашешникова объявил, приводом, как беглеца, доставили, а тот и не думал скрываться.

– Ну, это ещё проверить надо, – попробовал возразить прокурор.

– Я ему верю. Не тот человек, чтобы лгать.

– Поэт? Стишками тебя обхаживал?

– Читал.

– Пробрало?

– Я не критик, чтобы оценки ставить. Но с возбуждением дела поспешили. А уж задерживать и в дежурке морить совсем ни к чему.

– А что с ним сталось? Ну посидел, на жизнь свою по-иному глянул. Кроме пользы, ничего.

– Вы шутите, Маркел Тарасович?

– А ну тебя… Петушишься по молодости. Вот обобьёшься у нас, осмотришься и по-другому заговоришь. Это тебе не город.

– Насчёт поэта я вам сразу хочу сказать, отпускать его надо и извиниться.

– Ладно, – раздражённо перебил его прокурор. – На то и следователь, чтобы разбираться… Я тебя не за этим пригласил. Одолели нас чёртовы браконьеры! Бьют птицу без меры и спроса. Уже начали заготавливать в консервные банки. Присаживайся поближе, – он кивнул Ковшову на стул и пододвинул к себе кипу протоколов из инспекции. – Решил я с пяток дел против злостных нарушителей возбудить. Есть же уголовная статья? Почему нам её не применить? Природу губят, паразиты!

– Опять милицейская подследственность, – осторожно начал Данила. – Обвинят нас, что от серьёзных дел увиливаем.

– Я смотрю, тебя там подковали, – швырнул карандаш на стол Бобров. – Шпаришь одно и то же! Ты мне скажи, чем месяц закрывать будешь? У тебя других дел в производстве нет, кроме Топоркова. Да и оно судебных перспектив не имеет. Прекращать будешь?

– До перспектив пока далеко, – согласился Данила и опустил голову.

– Ну вот! А этих пяток в суд толкнёшь, да поэта того. Вот тебе и показатель! Готляр только похвалит. По всей области никогда такого не было.

– Рекорд, значит, установим?

– Рекорд не рекорд, а показатель. Я же за тебя, молодого, переживаю.

– Тогда дело Чашешникова возвращайте Дерюшкину. Я привлекать его к суду не стану.

– Дался тебе этот Чашешников! Оговорился я. Разберёшься, а там решим. Пять в суд, одно прекращено – тоже показатель неплохой.

Данила развернулся к двери.

– Ты протокольчики-то прихвати, – окликнул его Бобров и протянул бумаги инспекции. – Поизучай пока. Инспекторы сейчас подъедут, привезут и трофеи браконьерские, и ружья. Ну и самих паразитов. Ты их сразу начинай допрашивать. Считай, что я дела уже возбудил.

– Вот как! – открыл рот Данила.

– И подумай об аресте. Выбери одного. Понаглей. Пусть посидит, голубчик, до суда. А суд разберётся, что с ними делать.

– Может, на подписку пока? – заикнулся Данила.

– Я тебя позову, – будто не расслышал прокурор. – Ты занимайся, занимайся. Они скоро.

Данила возвратился к себе, прочитал административные протоколы, полистал комментарии к «Уголовному кодексу», выискал пол-листа учёных размышлений насчёт незаконной охоты, полез за подшивкой постановлений пленумов Верховного суда, но оказалось, высокую инстанцию такая мелюзга не интересовала. На этом теоретическая подготовка завершилась. Он полез в ящик с кодификацией, но и там конь не валялся, Ольга Николаевна Голубь давно туда не заглядывала, кроме пыли и паутины, на полках ничего.

В дверь постучались.

– Полина, ты меня опоила чаем, – опережая, крикнул он, но на пороге рдел от смущения Чашешников; отогревшийся и порозовевший, он выглядел молодцом.

– Заходите, Леонид Никанорович, – пригласил Данила. – Завершили свой труд?

– Всю жизнь вспомнил.

– От души, и главное не упустили, – похвалил Данила, пробежав страницу.

– Стихи так когда-то писались, – облизал тот губы. – На одном дыхании.

– Ну и продолжайте.

– Недавно книжку издал, – вытащил он сборничек, протянул.

– Гонорар получили?

– Нет ещё.

– А Альбетов рассказывал, что обмыть успели.

– Святое дело. Собрались поздравить друзья, товарищи…

– Вы уж, как получите, не забудьте сыну отчислить.

– Как же, как же! В тот же день. – Чашешников не подымал головы, постукивал пальцем по столу.

– Я доложил прокурору, что поспешил Дерюшкин с возбуждением дела и с арестом. Он согласился, но от беды вы были на один шаг. Теперь обязанность свою знаете, так что задолженность не создавайте.

Поэт взмок от этих слов, приходил в себя, как от тяжёлого приступа.