Вячеслав Белоусов – Призраки оставляют следы (страница 35)
Закурили ещё по одной, участковый заглушил мотоцикл.
– Ребёнок-то не мой! – сетовал Чашешников. – Я с ней сошёлся, он уже был. Но Груня держала его у матери в городе, от отца-выпивохи прятала. Я, конечно, усыновил, когда сошлись и поженились, но его почти не видел. Учился он. С собой её звал в Игарку, да разве она поедет?
– Не мог уговорить! – возмущался участковый. – А кому стихи писал?
– Что сейчас об этом? Любил…
– Дитё-то забыл?
– Заладил. За столько времени и не такое из головы выветрилось, хотя Груня до сих пор снится. Не случилось чего?
– Жива. Замуж собралась.
– Вот как! А я при чём?
– Влипла баба.
– Развод дать?
– Стал бы я этим заниматься!
– Так отчего же влипла?
– Моложе мужика подцепила, а тот на шею ей сел и теперь гонять начал – требует упечь тебя в тюрьму за злостный неплатёж алиментов на пацана.
Чашешников, не понимая, ткнулся к хмурому лицу милиционера.
– По закону он прав. Ты, Леонид, гонорары имеешь? Он, пройдоха, про твоё занятие пронюхал, книжечками твоими разжился в городе, подсчитал тиражи-миражи и обмер от кучи денег. Чего уж твоему пацану, что ему достанется, но?..
– Ничего не пойму…
– Уголовное дело на тебя завели, Леонид. Подала она заявление в милицию под его давлением. Объявили тебя в розыск.
– Выходит, арестовал ты меня, Николай Алексеевич?
– Пока привод осуществляю. Он ведь, стервец, проведал, где ты проживаешь и её в райотдел ехать заставил.
– А она, я понимаю, тоже согласна?
– А куда бабе деться? У меня ревела в кабинете, а от заявления не отказывается. Говорит, ничего поделать с собой не может.
– Выходит, преступник я?
– Не мне решать. Злостное уклонение от уплаты алиментов на воспитание ребенка – статья уголовная, предусматривает и лишение свободы.
– Тюрьму!
– А вы что думали, Леонид Никанорович, – не удержался от горькой иронии участковый. – Ваш ребёнок не ваш, значения теперь не имеет, вы его усыновили.
Поэт вздрогнул и поёжился, Альбетов начал обращаться к нему на «вы», значит, запахло жареным.
– И посадить могут?
– И посадить… тьфу ты! Под арест прокурор может взять. Вот привезу, сдам в дежурку, там прокурор решать будет.
– Погуляли… – вспомнил про банкет Чашешников, и горькие мысли завладели и без того больной головой.
– Если хотя бы не бегал… – закурил вторую сигарету Альбетов и протянул пачку поэту. – Ты зачем скрывался-то?
– И не собирался, – с печалью отвёл он его руку. – На лесоповал укатил. За темой. Новую книжку сделал. Там, Николай Алексеевич, привольно. Душа поёт!..
– Запоёшь теперь, – перебил тот сердито. – Затаскает тебя пройдоха этот.
– Я и не думал, что Груня искать станет… Я ей письмо из города послал перед отъездом. С собой звал. Санька-то, сын, у тёщи воспитывался. Как старушка, кстати? Жива?
– Схоронили Веру Павловну, пацан теперь к матери переехал. Может, поэтому и злобствует молодой жених.
После этих слов Чашешников потянулся к нему за сигаретой:
– Что же делать, Николай Алексеевич?
– Следователю расскажешь, что не знал, – буркнул тот. – Попроси, чтобы письмо твоё Аграфена отыскала. А если деньги есть, отдай всё, не считая, они и отстанут.
– Если б были… – загоревал поэт.
Несмотря на ранний час, в районном отделе милиции было полно народа. Участковый сдал Чашешникова дежурному Тихонову вместе с постановлением, Леонид расписался трясущимися руками в указанном месте. Капитан Тихонов завёл Чашешникова за стойку, где обитали на просторной лавке два мелких хулигана и забулдыга с подбитым глазом. К обеду народ схлынул, и поэт, проникшись доверием к миролюбивому дежурному, попросил у него сигарету и разрешения выйти на свежий воздух. Тот без гонора угостил куревом, кивнув на крыльцо. Леонид приободрился: раз так обходятся, может, и проскочит он…
Мимо пробежал полураздетый паренёк спортивного вида, крикнул:
– Вы Чашешников?
– Я, – изменился в лице поэт.
– Я его забираю, – крикнул уже в дверь дежурному паренёк, подтянул на шее свитер и кивнул побледневшему Чашешникову. – Пожалуйста, со мной в прокуратуру. Если можно, побыстрей, а то холодновато.
И сам затрусил к саду с деревянным зданием в центре. Леонид попробовал пробежаться следом, но получалось с трудом. Дом оказался районной прокуратурой, а спортсмен – следователем Ковшовым, который, усадив его за стол, растолковал, что Дерюшкин болен, прокурор района изъял в милиции уголовное дело и поручил ему закончить следствие. Следователь подпёр подбородок рукой, улыбнулся озадаченному Чашешникову, взял авторучку:
– Будем заниматься. Чаю хотите?
– Чего со мной заниматься? Разбираться надо со всей этой дурацкой историей, – хмуро пробасил поэт. – Я что же, убил кого?
– Согласен, – бодро ответил следователь. – Однако как насчёт чая?
– Не откажусь. Ни свет ни заря разбулгачили, в люльке милицейской по всему городу сюда, за сто верст…
– Во всероссийский розыск вас Дерюшкин объявил, поэтому и строгости такие, – наливая чай, усмехнулся следователь. – Вы с постановлением ознакомились?
– Расписался.
– Не вчитались?
– Да не знал я про алименты, будь они трижды неладны, а знал, выплатил бы давно.
– Выходит, ответственность сознаёте?
– А куда деваться? Гонорары получал, но пацан не мой, хотя усыновил я Сашку, как Груня пожелала.
– А когда расстались, знали, что она на алименты подаёт?
– Ни слова, – горестно покачал головой поэт. – Звал её с собой, отказалась. Мать боялась бросить.
– И извещений судебных не получали?
– Видать, не догоняли они меня. Я же на Енисей укатил.
Дверь приоткрылась, следователя позвали к районному прокурору.
– Познакомьтесь с законом, – положил тот перед Чашешниковым увесистую книжку, на красной обложке которой обжигала надпись: «Уголовный кодекс РСФСР». – Не помешает.
Тягостным становился день. Везли его в милицию, а оказалось, что дело в прокуратуру взяли. Голова раскалывалась от вчерашних застолий и нервных переживаний, а тут следователь «Уголовный кодекс» подсунул вроде невзначай. В прокуратуре ничего случайно не делается, неспроста всё это… Он повертел книжку в руках. А вдруг законопатят в места не столь отдалённые? От сумы да тюрьмы, известная истина, не зарекайся. И что же тогда получается? Поэт Леонид Чашешников окажется презренным крохобором, от сына малолетнего вздумал удрать, лишь бы алиментов не платить!.. Народ позором заклеймит, что врал он кругом, будто за романтикой гонялся, что творческий потенциал отыскивал. Вот тебе и финита ля комедия!..
Чашешников одёрнул руку, заметив, как пальцы невольно застыли на статье под номером сто двадцать два. Приблизил осторожно глаза, поёживаясь, прочитал несколько раз. Не пугал участковый – наказание определялось вплоть до тюрьмы. Жарко стало, дёрнул ворот, а рука нащупала что-то твердое на груди. Леонид засунул её глубже и вытащил злосчастный плод своих последних лет. Это были стишки, оставшийся экземпляр последней книжки. Раздавал вчера на вечере, автографы небрежно ставил, дарственные надписи, а эта как-то завалилась. Вот и за неё пострадать придётся, а гонорар-то получил совсем неказистый, больше израсходовал на банкет. Но это никого не интересует, следователь в подсчётах силён, быстро насчитает, и судья поставит печать. Так, кажется, поётся в блатных песенках. Вот и познакомится он с уголовным фольклором, пополнит кругозор… Не такие сиживали в тюрьмах, чем Лёнька Чашешников лучше?
Совсем плохо стало. «Выпить бы сейчас, – мутило его, – да и забыть всё, как дурной сон».
Возвратился следователь хмурый, даже чем-то встревоженный. «Наверно, – затошнило сильней, – получил от прокурора взбучку. Что хорошего теперь мне ждать? По мою душу вызов был».
– Вот что мы сейчас с вами сделаем, Леонид Никанорович, – следователь протянул ему чистый лист бумаги. – Вы пересядете в другой кабинет и спокойненько напишите объяснения на имя прокурора. Подробно и со всеми деталями.