Вячеслав Абрамов – Пограничье двух миров (страница 5)

Он указал на себя и произнёс чётко, стараясь, чтобы я услышал:

– Ваташи ва Хатамото Кентаро десу.

Затем показал на меня и, чуть замедлив речь, спросил:

– Аната но намаэ ва нан дес ка?

Он повторил всё то же самое ещё раз – на себя, на меня, снова слова, снова жесты. Наконец, до меня дошло. Он спрашивал моё имя.

Я ткнул пальцем в грудь и сказал:

– Алексей.

Потом показал на него, как он делал, и повторил:

– Хатамото Кентаро.

Он улыбнулся впервые с момента нашей встречи. Как будто что-то в его голове щёлкнуло, и он почувствовал, что контакт установлен.

– А-ле-сей, – проговорил он по-русски с трудом, растягивая гласные. – А…ле…сей.

– Ну хоть не “Алуксай”, – буркнул я себе под нос.

Он кивнул, довольный, и что-то сказал стражнику. Тот тоже заулыбался – по-своему, не глазами, а глазами-на-стороже. И я вдруг понял, что, может быть, впервые здесь я для них стал не просто вещью или диковиной, а человеком с именем.

Мелочь. Но для меня – как глоток воздуха после шторма.

Я всё ещё был их пленник. Всё ещё не знал, где мои люди. Всё ещё не мог вырваться за ворота. Но теперь у меня было имя. Они знали, как меня звать. А значит, я не растворился в их мире бесследно.

И это уже было началом.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как меня сюда притащили. Иногда мне кажется – неделя, иногда – целая вечность. Дни текут медленно, как рисовая каша в миске, что дают мне по утрам. Всё одинаково, однообразно, и от этого становится только тяжелее. Но я понял одно: чтобы выжить, мне нужно понимать, что происходит вокруг. А значит – учить их язык.

Сначала я просто ходил по двору, как молчаливый шпион, прикидываясь заинтересованным пленником. Прислушивался к разговорам, наблюдал, как они говорят, какие слова используют, как двигаются. Пытался понять, какое слово за какой жест отвечает. Иногда даже сам пробовал повторить.

Когда одна из служанок наклонилась к миске и сказала:

– Гохан ,

я тихо повторил:

– Гохан… Это значит «рис»?

Потом услышал, как кто-то звал другую:

– О-хаё ,

я догадался – утро. Утро, значит, по-японски Охаё … Забавно. Как будто здороваешься с овсянкой.

Я начал складывать эти словечки в голове, как кубики. Повторял их про себя, пока не запоминал. Иногда даже рисовал их в пыли на полу сарая, чтобы хоть как-то визуализировать.

Со временем, я стал подходить к служанкам, стоящим у крыльца, и пытался завести разговор.

– О-хаё! – говорю, радуясь, что помню хоть одно слово.

Они хихикают, пряча лица в рукавах.

– О-хаё, А-ре-се-ю, – передразнивают, неправильно выговаривая моё имя.

– Алексей, не аресю, – поправляю. – Ну хотя ладно, пойдёт. А как будет "кошка"?

Они переглядываются.

– Нэко.

– Нэко? – Я смотрю на одну из них. – Ты нэко?

Они смеются, убегают в дом. Я улыбаюсь. Ну хоть немного весело.

Стражник у ворот, вечно молчаливый, как тень, которую назначили за мной следить, вёл себя по-другому. Он был как камень. Хоть что делай – не шелохнётся.

– Слушай, – говорил я ему, подходя ближе, – а ты хоть когда-нибудь улыбаешься? У тебя вообще есть душа или ты статуя?

Он не отвечал, только поправлял меч на поясе.

– Вот именно, – кивал я. – Даже статуя хоть что-то пищит, а ты молчишь… Мучение, а не охрана.

Каждые пару дней заходил господин Кентаро. Иногда – в сопровождении стражи, иногда – один. Он приносил с собой странные, пузатые фляги из тёмного фарфора – потом я узнал, что так подают сакэ. Похоже, он не просто хотел на меня посмотреть, а пытался… обучать. Или развлекаться.

– Вода, – говорил я.

– Вода, – повторял он, смешно корча губы.

– Мизу, – говорил он.

– Мизу, – повторял я.

– Я есть Алексей.

– Я есть А-ле-сей, – старался он.

– Нет, не "я есть", просто "я Алексей".

– Я просто, – повторил он с гордой миной. Я рассмеялся.

– Ну хоть "Алексей" выговорил.

Мы сидели у стены сарая, он наливал мне сакэ в небольшую керамическую чашу – токкури , кажется, они назывались те бутылки. Я пил осторожно: крепкое, обжигающее, но вкусное. Он пил легко, как воду, и смеялся над чем-то своим.

Я не понимал, что смешного, но смеялся с ним. Потому что это был, наверное, первый раз за всё это время, когда я чувствовал себя хоть немного… человеком.

Мы смотрели друг на друга, как два зверя из разных зоопарков, которых случайно посадили в одну клетку. Но между нами появлялась тропинка. Кривая, запутанная – но тропинка.

И пусть я всё ещё жил в сарае, всё ещё не знал, где мои друзья, не знал, как выбраться… я чувствовал, что потихоньку прорастаю в эту почву. Не чтобы остаться. А чтобы выжить. Чтобы однажды встать, вспомнить всё, и найти дорогу домой.

День выдался солнечный. Неожиданно. Всё вокруг будто прояснилось – и небо, и настроение. Я сидел у забора, греясь, как уличный кот. Вдруг меня позвал слуга – пальцем показал: мол, иди за мной.

Я пошёл. А что делать? Может, еду дают. Может, убивать собрались – уже всё равно.

Ведут меня не к сараю, не к Хатамото, а в сторону дома. Я напряжён. Мы обошли внутренний двор, миновали какой-то палисадник, и тут дверь раздвинулась, и меня – в баню . Ну, не русскую, конечно. По-японски она называется офуро . Пар, тишина, тёплый запах дерева и… женские голоса .

Я застыл на пороге, как пень в мороз.

Там внутри – две молодые служанки. Одну я уже видел раньше, другая – новая. Обе в лёгких халатах, волосы заколоты, лица свежие. И обе смотрят на меня как на медведя, который случайно забрёл в  парикмахерскую.

– Ой!  – воскликнула одна.

– Хи-и!  – вторая прикрылась полотенцем.

Я начал пятиться, как герой трагикомедии.

– Простите! Простите! Я не знал! Меня привели! Это всё Кентаро, он злой, у него юмор такой!

Служанки заулыбались. Та, что постарше, говорит что-то на японском и смеётся. Я ничего не понимаю, но чувствую: смеются не злобно , а будто развеселились. Потом обе хватают ведро, машут руками – иди, мол, раздевайся! Мойся!

Я стою как дурак.

Потом понимаю – баня для меня . Они будут помогать. Служанки. В бане.