VUS HAAR – Космология джайнизма (страница 3)

Особое значение имел город Варанаси, который считается древнейшим непрерывно обитаемым городом Индии. Расположенный на левом берегу Ганга, он был не только торговым центром, но и местом паломничества, где встречались представители самых разных школ и традиций. В его узких улочках, на ступенях гхатов, ведущих к священной воде, веками звучали споры о природе души, о смысле существования, о том, что находится за пределами видимого мира. И хотя джайнизм никогда не был государственной религией Варанаси, его идеи находили здесь благодатную почву, ибо этот город был тем местом, где сомнение почиталось не меньше, чем вера.

Джайны, как и многие другие шраманы, вели кочевой образ жизни, за исключением четырёх месяцев сезона дождей, когда они оседали в одном месте. Эта практика, называемая чатурмасья, позволяла им не только пережить непогоду, но и собирать вокруг себя учеников, проводить длительные дискуссии и систематизировать знания. Именно во время таких затворничеств, в тени баньяновых деревьев или в пещерах, вырубленных в скалах, рождались первые космологические трактаты, в которых мироздание описывалось с такой же тщательностью, с какой купец описывал свой товар, а земледелец — свои поля.

Мир джайнов был миром строгих правил и точных измерений. Они измеряли время не только годами и месяцами, но и тончайшими мгновениями — с величинами, которые современная физика назвала бы планковскими. Они делили пространство на бесконечно малые частицы и одновременно охватывали мыслью целые вселенные. Они знали, что Земля не плоская, но при этом описывали её как диск, окружённый океанами и горами, и эта модель, при всей своей кажущейся архаичности, была удивительно стройна и самодостаточна. И все эти знания возникли не на пустом месте, а были выстраданы поколениями аскетов, которые проводили ночи напролёт, глядя на звёзды, и дни — вслушиваясь в шум ветра и воды.

Ветры, которые дули с Гималаев, принося прохладу и дожди, и ветры, которые поднимались с раскалённых равнин Декана, несущие зной и пыль, — всё это было частью единого космического механизма, в котором не было места случайности. Каждое дуновение, каждый порыв имели свою причину и своё следствие, вписывались в общую картину мира, где карма связывала всё со всем. Именно это ощущение всеобщей взаимосвязи, взаимозависимости всех явлений и составляет, пожалуй, самую суть джайнского миропонимания. И именно оно, это ощущение, рождалось в долине Ганга, среди её лесов и болот, городов и деревень, людей и богов, которые вместе создавали ту удивительную цивилизацию, о которой мы будем вести речь на протяжении всей этой книги.

Глава 2. Тени доарийской древности: археологические свидетельства и джайнская традиция

Когда археолог впервые проводит лопатой по слою земли, обнажая черепки глиняной посуды или обугленные зёрна, он прикасается не просто к вещам — он прикасается к памяти, которая молчала тысячелетия. Долина Ганга хранит такую память на удивление щедро: под полями, где крестьяне выращивают рис и пшеницу, под фундаментами современных городов и даже под руслами рек, изменивших свои пути, лежат остатки поселений, возраст которых исчисляется десятками столетий. И среди этих остатков, среди каменных топоров, терракотовых фигурок и медных украшений, время от времени проступают образы, которые заставляют исследователей с новой остротой задаваться вопросом: не были ли джайны наследниками гораздо более древней традиции, чем та, что зафиксирована в их собственных хрониках?

Начать следует с того, что история цивилизации на Индийском субконтиненте делится на две большие эпохи, которые для простоты принято называть доарийской и арийской. Арии, индоевропейские кочевники, начали проникать на северо-запад Индостана примерно во втором тысячелетии до нашей эры, принося с собой свои веды, свои жертвенные ритуалы и свой пантеон богов-громовержцев. Однако до их прихода здесь уже существовала высокоразвитая культура, сосредоточенная в долине Инда, но имевшая ответвления и в Гангскую область. Города Хараппа, Мохенджо-Даро, Лотхал поражают воображение своей продуманной планировкой, водопроводом, крытыми рынками и даже общественными банями. Люди, построившие эти города, умели плавить бронзу, ткать хлопковые ткани, делать ювелирные украшения из золота и серебра, а главное — они оставили после себя тысячи глиняных печатей с изображениями животных, растений и странных человекоподобных существ.

Именно эти печати, найденные в изобилии при раскопках, и стали тем камнем преткновения, о который споткнулось не одно поколение учёных. На многих из них вырезаны фигуры, сидящие в позах, которые до боли напоминают йогические асаны, известные сегодня каждому практикующему. Некоторые изображения демонстрируют трёхликих божеств, окружённых зверями, другие — одиноких подвижников, погружённых в глубокую медитацию. Когда эти находки впервые были представлены научной общественности в двадцатых годах прошлого века, сразу же возникла гипотеза о том, что протоджайнизм, а может быть, и протошиваизм, существовал на Индостане задолго до ведийской эпохи. Разумеется, эта гипотеза встретила как горячую поддержку, так и ожесточённое сопротивление, но полностью отрицать её сегодня уже не представляется возможным.

Джайнская традиция, как уже упоминалось в первой главе, настаивает на том, что её первым тиртханкаром был Ришабха, живший в незапамятные времена, когда люди ещё не знали ремёсел и жили в пещерах. Именно Ришабха, согласно джайнским текстам, научил человечество земледелию, ткачеству, кузнечному делу, письму и множеству других полезных навыков. Он же установил первые законы общежития и разделил людей на сословия, но не по принципу рождения, а по их природным склонностям и способностям. Эта история, которую многие западные исследователи поначалу считали чистой мифологией, приобретает неожиданный смысл в свете археологических открытий, показывающих, что цивилизация долины Инда действительно обладала всеми теми технологиями, которые джайнское предание приписывает Ришабхе. Возможно, что память о реальной исторической личности, жившей за несколько тысячелетий до Махавиры, сохранилась в устной традиции и обросла божественными чертами, но её ядро осталось удивительно точным.

Разумеется, современная археология не может с абсолютной уверенностью утверждать, что найденные печати изображают именно Ришабху или другого джайнского тиртханкара. Слишком мало письменных источников той эпохи дошло до нас, слишком многое остаётся загадкой. Однако иное объяснение предложить трудно: культура Хараппы была неведийской, она не знала коней и колесниц, не практиковала жертвоприношения животных в том виде, в каком их описывают Веды, но при этом в ней были ярко выражены аскетические и медитативные практики. Всё это удивительным образом совпадает с тем, что мы знаем о раннем джайнизме и других шраманских движениях, которые также противопоставляли себя ведийской ортодоксии. Не означает ли это, что шраманы являются прямыми наследниками доарийской цивилизации, сохранившими её духовные ценности даже после того, как сами города Хараппы пали под натиском завоевателей?

Падение этой цивилизации, случившееся примерно в 1900 году до нашей эры, до сих пор остаётся одной из самых интригующих тайн древней истории. Неизвестно, что именно вызвало упадок: изменение климата, истощение земель, вторжения чужеземцев или внутренние социальные конфликты. Но одно ясно — города опустели, торговля замерла, письменность была забыта, и на смену городской культуре пришли сельские общины, которые вели гораздо более простой образ жизни. Однако духовные идеи, возникшие в ту эпоху, не исчезли бесследно. Они ушли вглубь, в леса и пещеры, где отшельники продолжали свои медитации, передавая знание из уст в уста. Спустя тысячелетие, когда в Гангской долине вновь начали расти города и возрождаться торговля, эти идеи вновь вышли на свет, обретя новую форму в учениях Махавиры и Гаутамы Будды.

Важнейшим археологическим свидетельством, связывающим древнейшие пласты индийской культуры с джайнизмом, являются так называемые пещерные храмы, вырубленные в скалах Бихара и Ориссы. Многие из них, такие как пещеры Барабар и Нагарджуни, датируются третьим веком до нашей эры и содержат надписи, принадлежащие императору Ашоке. Однако некоторые более древние пещеры, по мнению ряда исследователей, могут относиться ещё к доарийскому периоду. Внутри этих пещер не найдено скульптур или алтарей, но их стены идеально отполированы, а геометрия помещений отличается невероятной точностью. Джайнские монахи веками использовали эти пещеры для своих затворничеств, и традиция настойчиво связывает их с деятельностью тиртханкаров, живших задолго до Махавиры. Отрицать эту связь на том лишь основании, что мы не имеем письменных источников той эпохи, было бы несправедливо по отношению к той огромной работе, которую проделала устная традиция.

Устная традиция — это не просто случайные рассказы, передаваемые из поколения в поколение. Это сложная мнемоническая система, в которой каждый стих, каждая метафора и каждое имя строго фиксированы, чтобы предотвратить искажение. Джайны разработали невероятно совершенные методы запоминания, включавшие ритмическое повторение, ассоциативные ряды и даже специальные жесты, помогавшие удерживать в памяти целые трактаты. Благодаря этим методам, содержание древних текстов могло сохраняться столетиями и даже тысячелетиями без существенных изменений, задолго до того, как их начали записывать на пальмовых листьях. Поэтому то, что мы называем мифологией, на самом деле может быть весьма точным отражением исторической реальности, пусть и облечённой в поэтическую форму.