Всеволод Шмаков – Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности (страница 8)

— Ну уж и нечего… Ты лучше скажи, где это тебя так вырядили?

— На свалке, — Миша с довольным видом оглядел свои кроссовки. — Неплохо, да? Я там помогал местным аборигенам избавиться от ночных кошмаров и несварения желудка… Ну вот — чем смогли.

В курилку вползла компания панков. Разыскивая по карманам сигареты, они так скрежетали и брякали железяковыми причиндалами, что невольно приходили на мысль рыцарские турниры.

Один из панков — Юра (милый и мягкий человек, но обличья — жуткого) — восторженно уставился на Мишину трубку.

— Травка?

— Травка.

— Конопля?!

— Табак.

— Так ты что, дядя, табак из этого половника куришь?

— Угу.

— Ну ты даёшь, дядя! Прямо с Урала какой-то…

Все панки, как один, с осуждением и укоризной посмотрели на Мишу.

— Да, я с Урала, — оживился он, — а как вы узнали?

Завязалась оживлённая беседа. Поговорили об Урале, о

латунных заклёпках, о брюнетках… За полчаса мне это здорово обрындело и я, ухватившись за лиловую майку Черноярцева, поволок его на улицу. Выйдя на улицу, Миша осмотрелся, вздохнул и сказал:

— Знаешь, Сева, всё-таки мне всегда больше нравились шатенки!

— А лысые? — ехидно спросил я.

— Ну… если они потенциальные шатенки — то почему бы и нет…?

— Так, — говорю, — весенние бациллы проникли?

— Да какие там бациллы… — он махнул рукой и хмыкнул. — Пойдём-ка лучше лавчонку какую-нибудь поищем.

Лавчонку мы нашли неподалёку, в соседнем дворике. Уселись. Помолчали, прислушиваясь к пространству вокруг нас.

— Маэстро, почитай какие-нибудь стихи… Свои…

Я прочитал.

— Ещё. Пожалуйста…

Я прочитал ещё… И ещё… И ещё несколько…

Помолчали.

— Ты знаешь, — сказал он, — я всегда мечтал быть поэтом… Но со стихами у меня не ладилось; не ладилось — и всё тут! Это я уж потом понял, что быть поэтом — вовсе не значит обязательно писать стихи… или картины… или музыку… Можно светить на тёмной дороге и иначе… А среди тех, кто пишет стихи, картины, музыку — так мало настоящего, подлинного… Ну просто уму непостижимо, до чего обильно развелось плодовитых и успешных пустышек! Тебе, маэстро, часто придётся с ними сталкиваться. Мне жалко тебя…

— Вот ещё…

— Ты сильный. Но сила твоя — стеклянная, тебя легко разбить. Ты уж поберегись…

Я молчал.

— Поэты — светлячки на Тёмной Дороге, по которой идут мёрзнущие и стенающие… Казалось бы: ну много ли от светлячка света?.. Но гаснет один из них, и сразу же очевидность — стало темней… — Миша резко развернулся ко мне: — Маэстро, я прошу тебя… У тебя впереди столько соблазнов и пакостей! столько всяческих очарований и давилен! Сохрани в себе поэта, пожалуйста, сохрани! Будь осторожней!!

Какая-то старушка, проходя мимо, в испуге шарахнулась в сторону.

— Миша, успокойся… Что ты, право… Давай лучше покурим.

Мы закурили. Черноярцев пыхтел трубкой, я — папиросой; над деревьями поднимался молодой изумрудный дым весенней зелени.

— Сева, хочешь песенку?..

— Ага… Давай…

— Когда-то я был знаком с одним человеком — вот уж двадцать лет как его нету — …с женщиной, она писала для меня песенки… Я пою их иногда…

Миша запел, вполголоса. И пока он пел, я успел докурить папиросу, а заодно и понять: совсем мне неизвестен этот человек, яркий, чудесный и очень хрупкий человек… Но мне так хочется узнать, почувствовать, прикоснуться к его огромному горячему сердцу, и всегда — всегда! — ощущать Мишино присутствие рядом, даже когда его рядом не будет.

Песенка кончилась (я поместил её в конце главы; лишь текст, а мелодия — очень проста (расслабьтесь — и она зазвучит..). Миша пел иногда и другие песенки той женщины, имя которой я не стал узнавать… Мне они всегда нравились.

…Я сбегал в театр и принёс нам по чашке чая. Чай (он это умеет!) придал нашему разговору плавный и раздумчивый характер. Черноярцев рассказал о Саянских пещерах, о Бахроме-Коридоре, где размягчается любая тяжесть и человек способен почувствовать своё отражение в любом существе, в любом мгновении. А ещё он рассказал об Аральском Песчаном Цветке…

…Раз в пятьдесят лет, на острове расцветает Песчаный Цветок. Он показывается в разных частях острова и всего на несколько мгновений, но цветёт — целый год. Цветок — ключ, но ключ этот насущен не для всякого, а лишь для того, кто упорно движется по тропинке раскрытия своего глубинного потенциала; движется и не раскрывается, не может никак размягчить закаменелых парусов своего духа (закаменелых в прежних жизнях).

Достаточно всего один раз соприкоснуться взглядом с Песчаным Цветком — и глубинный потенциал упорного раскрывается (мгновенно и полнокровно). Только — есть условие: это должно произойти неожиданно, случайно; нуждающийся в раскрытии не должен ничего знать ни о самом Цветке, ни о его силе.

— Может быть, тебе это пригодится…

Я рассмеялся:

— Мне же теперь известно о Цветке! Как я смогу им воспользоваться?

— А тебе и не нужно, ты обойдёшься и без него. Но, возможно, это понадобится кому-то из тобой опекаемых.

— Каких ещё опекаемых??

— Ну, это что-то вроде учеников…

— Миша, у меня нет учеников! И — ну их! с собой бы разобраться!

— Ну их… Появятся! И довольно скоро…Ишь, расхихикался… Запомни: следующий год цветения Цветка — двухтысячный.

— Ты сегодня озверевший какой-то. То пророчишь мне духовные катаклизмы, то — учеников… Ещё чаю принести?

— Давай.

Я сбегал за чаем. Пока чай грелся — заглянул на сцену; всё оставалось по-прежнему: бегающий режиссёр, скучающие полусонные актёры, панки в уголке… (не было только того, кто ковырял шпагой кулису, но зато в самой кулисе имела место дыра…).

Вернулся.

Черноярцев рассматривал мятый обрывок прошлогоднего календаря с репродукцией картины Бубнова «Утро на Куликовом поле».

— Вот чего я не знаю, — вздохнув, сказал он, — так это с какого ляда им вздумалось устроить побоище именно на Куликовом поле…

— Кому — «им»…?

Я поставил бокалы с чаем на асфальт и подсел к Мише.

— Историкам… Это ж надо: побоище — на Куликовом поле! Да там отродясь никто не воевал! Это священное поле; там никто не осмелился бы не то что массовую резню устроить, а и простую драку до первой крови!

— Расскажи, — попросил я.

— Да что рассказывать… Старое место, очень старое. Ещё лет триста-четыреста назад помнили об этом, теперь — забыли… Когда-то Куликово поле было почитаемо всеми окрестными народами, ещё до того, как к здешним местам прибились люди с северных островов (Миша имел в виду Арктику). Здесь собирались мудрейшие и сильнейшие люди, здесь проводились мистерии в каждое равноденствие и солнцестояние…Кстати: под Куликовым Полем — глубоко под землёй — до сих пор сохранились галереи и залы для Лунных мистерий. Да…

— Сходим?

— Можно и сходить… Только — зачем?

— А преобразующее начало? Оно же должно было сохраниться!.. или — фрагменты…

— Ты об этом… Ладно, сходим. Чем бы дитя ни тешилось…