Всеволод Шмаков – Проводник по невыдуманному Зазеркалью. Мастер О́ЭМНИ: Приближение к подлинной реальности (страница 7)

Звери не собирались мне мстить, не собирались меня убивать… Они пришли (все, кто пришёл) посмотреть на меня, взглянуть мне в глаза.

«ГОСПОДИ, — подумал я, — пусть всё, что происходит сейчас со мной, будет смертью!..Да какое у меня, сотворившего всё это, право на жизнь?! Да и какая у меня, подонка, может быть теперь жизнь??!!»

Я катался по земле, плакал, даже выл. Очень многое во мне, о чём я прежде и не задумывался, оказалось перекрученным и смятым.

…Кто-то дотронулся до плеча. Я поднял голову и увидел маленькую, очень милую лису с запёкшейся на боку раной. Лиса посмотрела на меня — внимательно-внимательно — и отбежала в сторону, качнула хвостом. Стало понятно: нужно идти за ней.

Мы шли, очень долго шли… Сначала под ногами была трава… потом — песок… потом — захрустел снег… Мы остановились на обрыве; внизу — насколько хватало глаз — пропасть.

Лиса махнула головой в сторону пропасти и выжидательно посмотрела на меня. Я не шевелился, осознавал… Она махнула головой ещё раз, посмотрела (ласково, грустно…), вздохнула и, повернувшись, ушла…Я перекрестился и прыгнул в пропасть.

…Открыл глаза. По глазам полыхнуло солнце. Возле меня сидел, заунывно бормоча, Черноярцев. Одежда была мокрой, но находились мы уже вдали от болота, — почти что рядом с деревней, где я остановился.

— Черноярцев, — позвал я его, — вы простите меня…

— Меня зовут Михаил. Можно — Миша. И лучше всего — на «ты».

— …Миша, мне сейчас очень плохо…

— Так это-то и хорошо, что сейчас тебе плохо. С днём рождения, милый мой!

— Что это было…?..

— А ты что — всё забыл?

— Нет…

— Ну так и спрашивай не у меня. У себя спрашивай, с собой говори.

Он достал из-за пазухи трубку, уже набитую табаком, коробку спичек. Закурил.

— Миша, что мне сейчас делать?..

— Спи.

Он пыхнул мне в лицо табачным дымом, и я отключился.

…Проснулся уже утром, в избе, где снимал комнату. Местные мужики наткнулись на меня ночью, перенесли в дом, приволокли фельдшера-пенсионера. Фельдшер осмотрел, не нашёл никаких повреждений и посоветовал по пробуждении дать мне водочки.

Водку я пить не стал. И есть не стал, хотя не ел уже давно. Во мне что-то произошло, что-то переменилось, причём настолько, что я чувствовал себя рождённым заново, существом с одним-единственным оглавлением на обложке книги (чистой книги, не тронутой ещё никакими словами…).

Поднялся. Оделся. Пошёл в лес.

Направился я сразу к муравьиному холму. Черноярцева там не оказалось, но зато я увидел и подобрал приклад с брезентовым ремнём (он и теперь висит у меня в пещерке). Потом стал ходить по лесу и звать Мишу.

Нашёл я его к вечеру. Он сидел у реки и, кажется, разговаривал с нею.

— Что мне делать, Миша?

— А что ты хочешь?

— Не знаю… Я знаю только то, что я не хочу всего, что у меня было прежде. Люди живут — так кажется на первый взгляд — ярко и разнообразно, но на самом деле их жизнь бессмысленна, пуста и жестока. Я теперь понял это… Помоги мне!..

— Ты хочешь попробовать, каково это — быть медведем, синицей, змеёй, деревом…? Я могу научить тебя… Не только этому, конечно, но начало твоё — с преобразований форм. Трудно и долго. Хочешь?

— Да. Хочу. Очень хочу!

— Тут есть одно условие, мальчик. Многое дозволено и — одновременно — не позволение в скользящих мирах. Мы идём по тонкому осеннему ледку, и доходит до берега только тот, кто не спускает с берега взгляда, мысли, сердца. Ищущий удовольствия бродить над бездной — бездной, рано или поздно, съедается. Ты понимаешь?

— Да… Теперь — да.

— Я могу подарить тебе многое, но сперва мне нужно понять, что я действительно имею право это сделать. Ясно?

— Да.

— Тогда слушай. Ты останешься сидеть здесь, на берегу, пока не поймёшь в чём смысл жизни.

— Для меня?

— В Бесконечности, Потапушка, для всего бесконечья проявлений, миров и форм смысл жизни один. Вот за ним и отправляйся.

— И мне сидеть здесь?

— Нуда.

— …А если я умру с голоду?

— Значит — не судьба…

И Миша ушёл.

Ну, конечно, я не умер от голода, хотя ослабел изрядно. Миша оставил мне для сидения хорошее место, очень сильное и щедрое, — оно помогло.

Прошло две недели, и когда мой Наставник появился — я уже знал ЭТО. И ещё: я знал, что ЭТО теперь останется со мной навсегда, на все грядущие жизни.

Черноярцев объяснил, как найти его на Арале. Оставалось только: вернуться в Минск, раздать всё то немногое имущество, что у меня было, по знакомым, попрощаться со всеми, собрать рюкзак и — начать новую жизнь.

С тех пор прошло двадцать лет, Севка. О-го-го — каких лет! Да.

… А Миша у меня — частый гость. И для опекаемых моих появление Ткача-праздник. Всегда!

(Лин живёт в Саянских пещерах. Он — Мастер, Мастер изумительный и редкостный. А ещё: лёгкий и крылатый человек. Мы видимся с ним не слишком часто, но всегда — с радостью и взаимным удовольствием!

У Лина мало учеников. Он очень разборчив и привередлив: жить в Саянских катакомбах — не сахар А может быть — и сахар, да только не для всякого.

Лин — солнышко, а солнышко может светить где угодно.)

ГОРОД

В Туле я безобрывно продолжил начатую в Селиванове работу, но уже без лихорадки и надрыва, спокойно. Работа давалась легко. Почти без напряжения вскрывались огромные участки прошлого; струйками, а то и целыми ручьями просачивались в меня, нынешнего, умения и знания из прежних жизней. Потянуло на экспериментальные пробы.

В числе прочего — заинтересовала (ярко, зазывно) возможность привнесения элементов некоторых мистерий в практику современного театра. Современный театр я знал крайне плохо и, решив это исправить, поступил в наиболее известный и популярный (на тот момент) в городе молодёжный театр.

Репетиция. Ничего не ладится. Режиссёр нервно и суетливо носится между рядами кресел. Актёры на сцене скучают, потихоньку рассказывая друг другу анекдоты и свежие сплетни, кто-то — забившись в уголок — заинтересованно ковыряет шпагой кулису. В дальних рядах зрительного зала разместилась стайка приблудных панков; они оживлённо переговариваются, трясут крашеными гребнями, брякают многим железом, — им интересно, с наслаждением и смаком впитывают незнакомую атмосферу театрального мирка.

Снизу, из полуподвальчика, загремели шаги, и над сценой зависла полуоблысевшая голова игривого любимца муз Серёжи Стёпина.

— Сева, там тебя какой-то охламон спрашивает.

— 1Йе он?

— В курилке. Дикий тип.

Я спустился в подвал, прошёл мимо галдящих в гримёрке девчонок и открыл дверь в боковушку перед чёрным ходом (она и служила у нас курительной комнатой).

На диване, развалясь и посасывая маленькую трубочку, сидел Миша.

В этот раз он был одет с некоторой претензией на моду: кроссовки (довольно дырявые), залихватские зелёные джинсы, линялая сине-лиловая майка с улыбчатым крупным зверем (смутной породы).

— Миша…

— Маэстро, радость моя! — Он вскочил с дивана. — Как ты оказался в этом гадюшнике?

— Ну уж прямо и гадюшник…

Мы обнялись. Уселись. Я тоже закурил.

— Нет, ну правда, у тебя прямо-таки удивительное пристрастие залезать туда, где тебе делать, в общем-то, нечего.