Всеволод Болдырев – Судьба-Полынь (СИ) (страница 96)

Кайтур растерялась. Обвинений и нападок от Наи она не ожидала.

— Удержишь его, как же. Он тобой бредит. Поиграл мной — и все на этом.

Смуглянка расстроено уселась на землю возле родника, поджала к груди ноги. Ная опустилась рядом.

— Потерпи немного. Вот уедет домой, перегорит, забудет. А ты напомни о себе, письмо напиши, навести. Все вновь и закрутится.

— Ты серьезно? — Кайтур недоверчиво глянула на девушку.

— Сказала же — не плевать, что с ним будет.

Смуглянка покачала головой.

— Ничего у нас не сложится. Он тебя любит.

— Что в том толку. Сама знаешь, со мной ему — смерть, — колдунья сорвала пучок травы, разжала ладонь, бесстрастно проследила, как травинки падают меж пальцев.

— Ты это ему расскажи, — буркнула смуглянка.

— Рассказывала и показывала. Не проняло.

Кайтур фыркнула.

— Если Незыблемая не убедила, то мне и подавно не удастся. Такой, как Тэзир, любит единожды и на всю жизнь. Так что тяни этот воз сама, подруга.

Теперь на козлы с Хостеном забралась Кайтур. Привратник лишь хмыкнул при виде новой спутницы и проворчал.

— Эх, молодежь, молодежь. Сами не знаете, чего хотите, чего ищете.

Глава последняя (промежуточный финал)

Сырая медь, простая, крестообразная рукоять, перемотанная сыромятной кожей. Клинок хранил на себе следы ударов молота, был прямым, плохо заточенным и не сбалансированным. Полностью соответствовал человеку, который нес его.

Ильгар держал оружие на ладонях. Смотрел не под ноги — на меч.

Сам установил его в пазы между двумя железными кубами, загнал до половины. Кивнул военному преатору и отошел в сторону. Два жнеца, облаченных в синие парадные одежды, провели десятника к каменной скамье. Оттуда открывался отличный вид на ложе Дарующих, два кресла преаторов и совет жрецов.

«Хоть некоторое время не придется дышать тюремной затхлостью…»

От одного воспоминания о камере его прошибал пот. Это было худшей пыткой, которую ему доводилось перенести. Даже муки в топях не сравнятся с тем, чтобы глядеть на Сайнарию из-за решетки. Когда на улицах кипит жизнь, когда солнце сверкает в зените, когда ветер мчится через город, неся вслед за собой запахи полевого разнотравья. Когда Рика так близко, что нет сил терпеть. Нет сил не думать о ней. Когда воспоминания приходится гнать прочь, а от чувств отмахиваться, как от назойливой мошкары.

Мелодичный звон возвестил о том, что трибуналу самое время начаться.

Десятник держался гордо, почти надменно, головы не опускал. Расправил плечи, сжал кулаки.

— Ну что ж, — первым взял слово военный преатор Аларий. — Не вижу смысла в долгом заседании. Мы имеем достаточное количество фактов, чтобы вынести вердикт. Тем более что подсудимый сам признался во всех преступлениях.

— Нет, не признался, — парировал один из Дарующих, чем вызвал у Ильгара улыбку. — Согласился с тем, что сговор и пленение имели место быть. Не стал отпираться и юлить, что, несомненно, делает честь молодому жнецу.

— Я не знаток военных дел и уставов, уважаемый Геннер, — преатор народный, Карвус Камале, кивнул. Его алая мантия была расшита белыми нитями, а на голове красовался пышный накрахмаленный парик — последний писк моды среди сайнарийской знати. — Но тоже предпочитаю все тщательно обдумать и взвесить. Дело не такое простое, как утверждает уважаемый Аларий. Перед нами перспективный и доказавший свою полезность Армии жнец. Он молод, силен телом и духом — поглядите, как спокоен! Не стоит рубить с плеча. Нет, не простое дело всем нам предстоит.

«О да, совсем непростое, — подумал Ильгар, глядя на велеречивого, разряженного в пух и прах Карвуса. — Особенно, когда есть возможность чинно просутяжничать друг с другом, щелкнуть по носу конкурента, а то и вовсе — выставить дураком…»

Ему не нравилось, что приходится быть бездушным инструментом политических игр, марионеткой, но в этом крылся и шанс на спасение. Сам себя десятник защитить не мог — подсудимый не имел права голоса на суде: все, что должен был, он изложил в рапорте перед заключением. Так что пришлось доверить весла рукам сильных мира сего и просто ждать, куда вынесет река судьбы, и как решится участь медного меча. Противоречие между городскими старшинами могло как спасти, так и похоронить подсудимого.

— Вы и вправду ничего не понимаете в армейских законах, — Аларий усмехнулся. — Но, думаю, в кодексах Сеятеля разбираетесь не хуже других. Он дал понять еще давным-давно своим последователям: никакого перемирия с врагами! Тварь на реке — враг. Твари в болтах — враги! Их надлежит предать огню! Вступить в сговор с монстрами, значит, стать предателем!

Десятник скривился. «Опять…»

— Я вижу здесь не сговор, с целью получить личную выгоду, — перебил его Геннер. — Вижу, что заставила его пойти на это необходимость. Либо так, либо многие из отряда погибли бы. Это существо — насколько можно понять из рапортов десятника и достопочтимого Альстеда, — было поразительно сильным и опасным. В таких условиях, как мне кажется, жнец проявил скорее мудрость, нежели трусость. Знал, что последует за подобным соглашением, и все-таки решил пренебречь репутацией во имя жизни подчиненных и дела. Это редкость.

«Слишком возвышено. Все гораздо проще. Я тоже боюсь смерти, как и большинство людей», — Ильгар глубоко вздохнул.

— Воин должен сражаться, а не говорить. Он не должен бояться крови и смерти. — Аларий поднял обрубок руки над столом. — Когда берем оружие, мы знаем, что нас ждет. Воину всегда делало честь умение сражаться и лишать жизни врагов, а не то, как он работает языком.

— Уважаемый Аларий, вы неправы, — вновь подал голос Карвус. — Даже Сеятель не гнушался мирных договоров и помощи некоторых богов. Когда иного не дано, когда нет возможности выбора…

— Воин идет и умирает, — перебил его военный преатор. — Не молит о пощаде, иначе он — трус. Я так полагаю, что примерно то же самое произошло в болотах. В рапорте написано, что десятник подвергся пыткам. Но на теле его нет ран. Только… Игла под кожей. Никто так и не сумел разобрать, что это такое…

После того, что пришлось пережить двумя днями ранее в пыточной, Ильгар чувствовал себя сносно. Лишь морщился, когда болела рана на плече.

Его вытащили из камеры ночью. Подгоняя рогатинами, повели вниз, во тьму коридоров и лестниц, где держали самых отъявленных преступников, богов и их ярых прислужников, по каким-либо причинам не казненных сразу. Пыточная располагалась в самой глубине. Ильгар всегда думал, что такие места выглядят чудовищно. Крючья, машины смерти, раскаленные щипцы и прочие замечательные изобретения смертных. Но ошибся. Комнатка была самой обыкновенной: эдакий каменный мешок без окон, очага и соломы на глиняном полу. Тесно, низкий потолок. Два перекрещенных столба вкопаны у восточной стены.

Стражи защелкнули на запястьях Ильгара кандалы. Затем закрепили голени. На правой скобе перетянули винты, и железо больно впилось в ногу. Воины направились к выходу, и на некоторое время десятник остался один. Было холодно, тихо и темно. Пахло кровью.

Вскоре появилась настоящая делегация из жрецов. Впереди шествовал незнакомый Ильгару Дарующий. Без доспехов, но поверх кожаного жилета наброшен белоснежный плащ. Лицо у мужчины морщинистое, взгляд колючий. Седые волосы зачесаны направо, довольно глупо маскируя плешь.

— Время начинать, — он сильно грассировал и растягивал слова. Не иначе, пришел на службу Сеятелю с островов Кораллового моря. — Нужно больше света.

Пара жрецов зажгла факелы, закрепленные на стенах. Воздух наполнили треск и запах жженой смолы. Почти тут же появился полевой хирург — их легко узнать по красным перчаткам и особого покроя камзолу.

— Дайте ему маковой настойки, — велел сразу жрецам. — Полуторную дозу.

— Как при ампутации, Шотвер? — поинтересовался молодой слуга Сеятеля, доставая из заплечного мешка бутыль в ивовой оплетке.

— Да. Остальные — выйдите.

В комнате остались только Шотвер, Дарующий и Ильгар.

— Приступим, уважаемый Жосье, — хирург разложил на полу инструменты. Красные перчатки едва заметно мерцали — сила очищала металл от скверны, как будет потом очищать и рану.

— Помните, с чем имеете дело, — сказал Дарующий, привалившись спиной к стене. — И — с кем.

Шотвер кивнул и принялся за дело.

Ильгар начало помнил смутно.

Пара надрезов на коже. Ловкие щипчики полевого хирурга, проникающие под кожу. Вкус макового отвара на языке, в голове — цветной хаос… Все до той поры, пока Шотвер попробовал вынуть артефакт.

Боль была таковой, что десятник почувствовал ее даже сквозь дурман. Игла не поддавалась. Словно прикипела к костям и мясу. Жилы почернели, вздулись. Из раны потянулась густая кровь. Ильгар взревел, рванулся в цепях, едва не вырвав скобы из дерева. Испуганный хирург упал на задницу. Выскользнувшая из щипчиков Игла погрузилась еще глубже в плоть, заставив десятника зарычать от боли.

— Мы убьем его, если продолжим, — Шотвер утер со лба пот. Он быстро обратился на алой перчатке паром.

— Ничего страшного. Умрет — дело замнем, — отмахнулся Жосье. — Артефакт важнее всего. Вынимайте. Можете даже отрезать руку, если понадобится.

— Мы не знаем, как Игла себя поведет, оказавшись вне тела.

— Делай, что велено! Совет поручил тебе извлечь Иглу — исполняй.

Вздохнув, хирург вновь вооружился щипцами и остро заточенным ножом. Внимательно посмотрел на краешек артефакта, потом перевел взгляд на глаза Ильгара. Зрачки пленника затянула чернота. Она казалась бездонной, как смерть.