ВОРОН ВЕЩИЙ – Марена (страница 4)
Однажды вечером, бриться перед зеркалом, Артём увидел в своем отражении нечто иное. На мгновение, всего лишь на долю секунды, его собственные черты лица исказились, превратившись в нечто жуткое, напоминающее мужчину с кассеты. Глаза, глубокие и пустые, безжизненные. Он отшатнулся, уронив бритву. Сердце колотилось как бешеное.
Он попытался уничтожить кассету. Сначала хотел сжечь ее, но побоялся пожара. Потом решил разбить молотком. Поднял молоток, замахнулся… и остановился. В голове пронеслись слова мужчины: «Не пытайся уничтожить носитель. Это не пленка. Это послание. Оно найдет тебя, где бы ты ни был. И чем больше ты будешь сопротивляться, тем больнее будет».
Артём опустил молоток. Он чувствовал, как сходит с ума. Каждый звук в его квартире, каждый шорох казались голосом мужчины с пленки. Он перестал спать. Начал пить. Запустил работу, игнорировал звонки Лены. Он стал призраком в собственной квартире, окруженный тенями своих страхов.
Он снова и снова смотрел кассету, пытаясь найти какую-то зацепку, что-то, что могло бы объяснить происходящее. Но мужчина просто продолжал говорить. И его предсказания становились все более конкретными.
«Твой собственный дом станет ловушкой. Темнота придет изнутри. Свет погаснет, и ты услышишь шаги, которые будут идти за тобой, но никого не будет рядом».
«Вода, что дарует жизнь, станет источником холода и боли. Она будет течь там, где ее не должно быть».
«Ты будешь искать спасения в воздухе, но он станет твоим палачом. Дыхание превратится в хрип».
Артём начал прятаться. Он заклеивал окна плотными шторами, чтобы не видеть никого за ними. Он отключал электричество, чтобы не провоцировать «погаснувший свет», хотя это лишь усиливало его страх в полной темноте. Он переставал принимать душ, боясь воды. Его квартира превратилась в убежище и тюрьму одновременно.
Лена, испуганная его состоянием, пришла к нему с Димой. Они попытались заставить его пойти к врачу.
«Артём, это ненормально! Ты себя убиваешь! Мы волнуемся!» – Лена была на грани слез.
«Я знаю!» – закричал он, отмахиваясь от них. – «Я знаю, потому что он мне сказал! Я умру! Это неизбежно! Вы не понимаете! Вы следующими будете!»
Дима, хоть и был напуган видом друга, все еще пытался мыслить рационально. «Мы отвезем тебя в больницу. Там тебе помогут».
«Никто не поможет! Оно… оно повсюду! Он повсюду!» – Артём указал дрожащей рукой на телевизор, хотя кассета была уже давно вынута.
Они пытались уговорить его, но он был неуправляем. Ему казалось, что каждый их шаг, каждое слово – это часть того же проклятия, что они, сами того не ведая, затягивают его в петлю.
В конце концов, они ушли. Лена плакала, Дима был зол и растерян. Артём остался один. Его изоляция была полной.
Предсказания мужчины с пленки становились все страшнее. На этот раз он говорил о времени, о конкретных часах.
«Завтра, ровно в полночь. Когда тень самой высокой башни в городе упадет на твое окно, ты будешь готов. Ты будешь ждать. Не пытайся сбежать, ибо это место – твой конец. Оно придет сверху».
Артём посмотрел на часы. До полуночи оставалось меньше суток. Он был готов. Усталость, страх и отчаяние смешались в одно безразличное чувство. Он перестал сопротивляться. Он просто ждал.
Он решил записать свое последнее послание. Включил камеру на телефоне. Его лицо было бледным, глаза красными от недосыпа, волосы спутаны. Он выглядел как человек, переживший ад.
«Если кто-то найдет эту запись…» – его голос был хриплым. – «Я не сумасшедший. Это все правда. Я не знаю, что это за кассета, кто этот человек, но он предсказал мою смерть. И она сбывается. Сейчас… сейчас наступает полночь. Я чувствую… оно близко. Моя квартира… она… она превратилась в склеп».
Он замолчал, прислушиваясь. За окном шумел город, но Артём слышал только глухие удары своего сердца.
«Оно придет сверху…» – прошептал он, глядя на потолок. – «Завтра. В полночь. Когда тень…»
Он перевел взгляд на окно. Действительно, тень высотного здания, что находилось неподалеку, ползла по соседним домам, медленно накрывая и его окно.
Часы показывали без пяти полночь. Артём опустил телефон, который продолжал снимать. Он встал посреди комнаты, не мигая смотрел в темноту.
Внезапно погас свет. Полная тьма. Это не было сюрпризом. Он ждал этого.
«Шаги…» – прошептал он, и действительно, откуда-то сверху, из недр потолка, раздался легкий шорох, будто кто-то полз.
Затем послышался странный треск. В потолке, прямо над его головой, появилась тонкая трещина. Она быстро расширялась, пересекая гипсокартон. Сквозь нее просыпалась мелкая крошка.
Артём поднял голову. Он видел ее. Тень. Что-то черное, массивное, спускалось к нему, проламывая потолок.
«Вода…» – послышалось в голове.
Трещина разрослась, и вместе с ней хлынула вода. Холодная, грязная вода, смешанная со штукатуркой и пылью. Она лилась неиссякаемым потоком, заливая комнату, поднимаясь по щиколотки, по колено.
И тут Артём понял. Не потоп из-за прорванной трубы. Это был прорыв чего-то гораздо более древнего, темного. В этой воде не было отражения. Она была мертвой.
Он попытался отступить, но ноги запутались в чем-то на полу, он упал. Упал лицом в ледяную воду.
Вода заполнила его легкие. Он захлебывался. Ноги и руки свело судорогой. Воздуха не хватало.
«Дыхание превратится в хрип…» – слова мужчины звучали в его голове, как эхо.
Он задыхался, пытаясь глотнуть воздуха, но вода была повсюду. И в этот момент, сквозь пелену агонии, он увидел его. Лицо мужчины с кассеты. Оно возникло прямо над ним, в темноте, искаженное, с глубоко запавшими глазами, которые смотрели без жалости.
Мужчина на пленке не просто предсказывал его смерть. Он был ее частью. Или он сам был этой смертью.
Последний хрип. Последний судорожный вдох, полный воды и темноты. И Артём Прохоров, рациональный человек, искавший необычное, нашел его в своей собственной гибели.
Через три дня Дима и Лена, не дождавшись от Артёма никаких вестей, взломали его квартиру. То, что они увидели, повергло их в шок.
Квартира была затоплена. Полный хаос, мебель плавала в мутной воде. Артём лежал посреди комнаты, в воде, с широко открытыми глазами, полными невыразимого ужаса. Причина потопа была непонятна. Не было прорыва трубы, но потолок был разрушен, и вода лилась откуда-то сверху, будто из невидимого резервуара.
Рядом с его телом, полупогруженный в воду, лежал его телефон. На нем была включена камера. Запись продолжалась, пока не села батарея. Дима осторожно поднял его.
Они просмотрели последнюю запись Артёма. И тогда Лена вспомнила о кассете. Она нашла ее под грудой мусора, за шкафом, целую и невредимую. Вместе с запыленным видеомагнитофоном.
Надпись на кассете, написанная от руки, теперь казалась еще более зловещей: «НЕ СМОТРИ».
Дима, все еще скептик, но потрясенный до глубины души, отказывался верить в то, что слышал и видел на записи. «Это же бред! Психоз! Он сам все это себе внушил!»
Лена посмотрела на него, потом на кассету в своих руках. Ее взгляд был полон страха. «Но как он знал, Дима? Как он знал про кофе? Про ссору? Про машину? Про воду? Про полночь?»
Дима молчал. Он не знал, что ответить. Полиция не нашла никаких следов насильственной смерти, никаких логичных объяснений потопу. Только странные записи Артёма и его безумные слова. Дело закрыли как несчастный случай, возможно, вызванный психическим расстройством.
Лена забрала кассету с собой. Она не знала, зачем. Может быть, чтобы понять. А может, чтобы никто другой ее не нашел.
Однажды ночью, спустя несколько месяцев, Лене приснился сон. Она сидела в темноте, и перед ней был экран. На нем появился мужчина. С усталым лицом, глубоко запавшими глазами. Он посмотрел прямо на нее.
«Привет, Лена», – произнес он хриплым голосом. – «Ты же Лена, верно? Лена Смирнова».
Лена проснулась в холодном поту. Она лежала в темноте, ее сердце колотилось. Она попыталась убедить себя, что это просто сон, кошмар, вызванный переживаниями. Но в глубине души она знала.
Кассета лежала в ящике ее стола. И она ждала. Ждала новой жертвы.
Там, где смеялись дети…
Тишина сгущалась над Заречьем, ложилась мягким, пушистым одеялом на крыши домов, на зеленые луга, на шелестящие кроны вековых деревьев. Это была та самая, особенная тишина, что бывает только в небольших, забытых Богом деревушках, где время течет по-своему, неспешно, измеряясь сменой сезонов и детским смехом. Дети – вот что наполняло Заречье истинной жизнью. Их звонкие голоса звенели над рекой, их топот поднимал пыль на сельских дорогах, их радость, казалось, была самой сутью этого места.
Иван и Мария, как и большинство их соседей, жили скромно, но счастливо. Их семилетняя дочь, Лиза, была средоточием их мира – маленькая, рыжеволосая вихрь энергии, чьи глаза сияли неподдельной радостью при виде любой мелочи: пойманного жука, нового рисунка, истории на ночь. Ее комната была храмом детства, полным плюшевых мишек, деревянных солдатиков и, конечно, старой фарфоровой куклы, что досталась Лизе от Марии, а той – от ее матери. Кукла, по имени Аглая, была немного побита временем, с потрескавшейся глазурью и одним треснувшим глазом, но Лиза обожала ее, часто укладывая спать рядом с собой.
Первые странности начались незаметно, словно шепот на ветру. Сначала это были лишь обрывки звуков. Ночами, когда деревня погружалась в сон, а окна домов светились лишь лунным светом, некоторые родители клялись, что слышали странную музыку, нечто похожее на колыбельную, но абсолютно чуждое. Она не походила ни на одну мелодию, что они знали – ни на ту, что пели их матери, ни на ту, что играли по радио. Это была вялая, тягучая песня, сплетенная из диссонансов, от которых по телу пробегали мурашки. Она казалась древней, как сама земля, и одновременно жутко современной в своей неприкаянности.