ВОРОН ВЕЩИЙ – Марена (страница 5)

Иван отмахивался от этих рассказов, списывая все на усталость и богатое воображение соседей. Мария была более чуткой. Однажды под утро, когда Лиза мирно спала в своей кроватке, Мария заметила нечто странное. Старая Аглая, которую Лиза всегда укладывала на тумбочке, лежала теперь на полу, лицом вниз, словно сброшенная с высоты. Мария аккуратно подняла ее, поставила на место, решив, что Лиза случайно толкнула ее во сне. Но к утру Аглая снова лежала на полу, и на этот раз ее единственный целый глаз казался устремленным прямо на Марию, полным невыразимого, холодного упрека.

В следующие дни подобных мелочей становилось все больше. У Андрюшки Петровича, сына местного кузнеца, по ночам сами собой заводились заводные солдатики, маршируя по полке с таким скрипом и лязгом, что мальчик просыпался в слезах. У маленькой Сони из семьи пекаря, ее любимая музыкальная шкатулка начинала играть свою мелодию, но теперь вместо веселого вальса из нее доносились те самые, искаженные, леденящие кровь ноты той неведомой колыбельной. Дети, которые слышали эти "песни" или играли с "ожившими" игрушками, начинали меняться.

Лиза была одной из первых. Ее звонкий смех стал реже, а затем и вовсе исчез. Она перестала бегать, играть, рисовать. Ее яркие рыжие волосы казались потускневшими, а глаза, прежде полные жизни, теперь смотрели в пустоту, словно сквозь невидимую пелену. Доктора в районной больнице разводили руками: никаких признаков болезни, никаких инфекций. "Переутомление", "стресс", "авитаминоз" – такими диагнозами они отделывались, выписывая бесполезные микстуры. Но Иван и Мария знали: это было не переутомление. Это было нечто другое, нечто, что высасывало жизнь из их девочки по капле.

"Она… она словно пустая внутри", – шептала Мария Ивану по ночам, прижимаясь к нему. – "Раньше она была солнышком, а теперь – лишь бледная луна".

Вслед за Лизой стали "угасать" и другие дети. Андрюшка, который еще неделю назад гонял мяч с неуемной энергией, теперь сидел на крыльце, уставившись в одну точку, словно старая, пыльная кукла. Соня, чьи пирожки были самыми вкусными в Заречье, отказалась от еды, ее румяные щечки стали серыми. По деревне поползли слухи, сначала шепотом, потом – в полный голос. "Что-то нечистое", "проклятие", "ведьма". Старожилы вспоминали давние легенды, но никто не мог точно сказать, что именно происходит.

Когда маленькая Вероника, трехлетняя дочь почтальона, просто перестала дышать во сне, не показав до этого ни единого признака болезни, деревня погрузилась в ужас. Ее родители нашли ее утром – такую же бледную и безжизненную, как фарфоровая кукла. И так же, как кукла, она казалась… пустой. Пустой от смеха, от тепла, от жизни.

Горе объединило родителей. Они больше не могли молчать. Иван, обычно сдержанный и рассудительный, почувствовал, как в нем пробуждается дикая, первобытная ярость. Он видел, как его Лиза тает на глазах, и ничто не могло остановить этот процесс. Он не мог допустить, чтобы она стала следующей. Вместе с Петром, отцом Андрюшки, и Анной, матерью Вероники, они начали собственное расследование.

"Это началось с игрушек", – сказал Петр, вспоминая заводных солдатиков.

"И с этих колыбельных", – добавила Анна, ее голос дрожал. – "Вероника иногда насвистывала что-то такое, перед тем как заболеть. Жуть".

Иван вспомнил Аглаю, ее мертвый взгляд. Он достал куклу Лизы из ее комнаты. Теперь она казалась еще более отталкивающей, чем раньше, словно в ее треснувшем глазу таилась какая-то древняя злоба.

"Кукла. Аглая", – сказал он, показывая ее Марии. – "Мне кажется, она была первой".

Мария кивнула, вспоминая, как кукла падала на пол.

Они стали собирать все истории, все странности, которые происходили в деревне. Выяснилось, что почти каждый ребенок, который заболел, так или иначе сталкивался с "ожившими" игрушками или слышал ту странную колыбельную. Но самое пугающее было то, что все эти дети были… самыми счастливыми. Самыми беззаботными. Теми, кто смеялся громче всех, кто радовался жизни больше других.

"Ведьма", – прошептал Дед Василий, старейшина деревни, к которому они обратились за советом. Его глаза, затуманенные возрастом, смотрели с мудростью и древней печалью. – "Это Марена".

Родители замерли. Имя Марены было полузабытой легендой, шепотом, которым пугали непослушных детей. Марена была сиротой, которую много десятилетий назад привезли в Заречье из далеких краев. Она выросла в старом детском приюте на окраине деревни. Некрасивая, угрюмая, всегда сторонившаяся других, она питала особую ненависть к тем, кто был счастлив. Особенно – к детям. Их смех, их беззаботность, их чистая радость казались ей личным оскорблением. Поговаривали, что в последние годы своей жизни она занималась темными искусствами, пытаясь отыскать способ высасывать чужую радость, чтобы наполнить свою опустошенную душу. Она умерла в приюте, одинокая и всеми забытая, и ее смерть не вызвала ни у кого сожаления, лишь облегчение. Приют закрыли, и с тех пор он стоял заброшенный, обветшалый, словно памятник чьему-то несчастью.

"Она ненавидела детей", – голос Деда Василия дрогнул. – "Их смех был для нее больнее острого ножа. Она хотела их… угасить. Забрать их свет себе. И теперь она вернулась. Через игрушки, через песни. Она не может прийти сама, пока слаба. Но каждая украденная душа ребенка усиливает ее, придавая ей физическую форму".

Иван почувствовал, как по его спине пробегает холодок. Ведьма. Все обрело смысл. Ее ненависть к невинности и радости. Ее возвращение, чтобы забирать души самых беззаботных и счастливых.

"Но как? Как ее остановить?" – Мария впервые услышала свой голос таким отчаянным.

Дед Василий посмотрел на них. "Идите к приюту. Там ее логово, ее гробница. Там она собирает свой урожай. И пока вы не уничтожите источник ее силы, пока не упокоите ее по-настоящему, она не остановится. Она заберет всех детей Заречья".

На следующее утро деревня проснулась, окутанная тяжелой, предгрозовой тишиной. Дети, еще не затронутые, были заперты в домах. Их родители сидели наготове, слушая каждый шорох. Иван, Мария, Петр, Анна и еще несколько отчаявшихся родителей собрались у колодца. В их глазах горел не страх, а ярость и решимость. Они были простыми людьми – крестьяне, кузнецы, пекари. Но сейчас они были воинами, готовыми сражаться за своих детей.

С собой у них было немного: старые керосиновые лампы, топоры, лопаты – все, что могло пригодиться. Иван прихватил старую икону, Мария – серебряный крестик. Петр нес факел, сделанный из пропитанных смолой тряпок.

Дорога к старому приюту, некогда пыльная и изъезженная, теперь заросла высокой травой, поглощенная забвением. Само здание приюта маячило на холме, как призрак прошлого – покосившееся, с выбитыми глазницами окон, сквозь которые проглядывала чернота. Даже днем от него веяло холодом и какой-то древней, несмываемой тоской. Воздух вокруг был неестественно неподвижен, отягощен запахом сырости и гнилого дерева.

"Осторожно", – прошептал Петр, сжимая топор. – "Мне кажется, я слышу…"

Его слова оборвались. Из глубины приюта донесся едва различимый, но от этого не менее жуткий звук. Это была та самая колыбельная – медленная, диссонирующая, проникающая под кожу. Она словно струилась сквозь трещины в стенах, окутывая их, пытаясь затянуть в свою паутину безумия.

Иван первым распахнул скрипучие ворота, держа наготове факел.Огонь тут же оживил мертвенную тьму, отбрасывая причудливые тени на потрескавшиеся стены. Они вошли.

Внутри приют был лабиринтом из пустых комнат, каждая из которых хранила эхо давно забытых детских голосов. Но теперь эти эхо были искажены. Повсюду валялись сломанные игрушки: безголовые куклы, деревянные лошадки с пустыми глазницами, плюшевые звери, чья набивка вывалилась наружу, обнажая грязные потроха. Но некоторые из них были… не такими. Старая качалка сама по себе медленно покачивалась в углу, издавая скрипучие, монотонные звуки. Разбросанные по полу кубики, казалось, складывались в какие-то зловещие узоры. С полок на них смотрели сотни стеклянных глаз – глаза забытых кукол, которые теперь казались живыми, полными холодной, бездушной злобы.

"Здесь она… здесь ее сила", – прошептала Мария, чувствуя, как ее сердце сжимается от страха.

Чем глубже они проникали в приют, тем сильнее становилась жуткая колыбельная. Она пульсировала в стенах, звенела в воздухе, казалось, исходила из каждой трещины. В одной из комнат, похожей на бывшую спальню, они увидели на кроватях десятки старых, ветхих кукол, сидевших ровными рядами. Их глаза были устремлены на вошедших, и некоторые из них, казалось, даже поворачивали свои головы, следуя за движениями людей.

Внезапно одна из кукол на краю кровати, грязная, с оторванной рукой, издала звук, похожий на тихий, ехидный смешок. Затем вторая. Третья. Вскоре вся комната наполнилась тонким, дребезжащим смехом, который, казалось, исходил из сотен детских глоток, но при этом был абсолютно безрадостным, полным злой насмешки.

"Они живые!" – крикнула Анна, отшатнувшись.

Иван поднял факел, освещая лица кукол. Их фарфоровые личики, испачканные вековой пылью, теперь казались гримасами ужаса. Из их треснувших ртов доносились эти смешки, а глаза горели слабым, фосфоресцирующим светом.