Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 60)
Однако лакей не успел выполнить повеление его величества; его отвлекли шум и возмущенные крики за дверью. Кантен бросился унимать буянов.
— Неужели это месье де Данжо?! Быть не может! — воскликнул король.
— Месье, я не пропущу вас! — раздался голос Кантена. — Его величество уединился со своими советниками.
— Вы хотите сказать «со своей любовницей»? Пропустите меня!
Месье прорвался мимо стражников, но тут дорогу ему преградил великан и силач Кантен, с гневно встопорщившимися усами. За спиной месье, на лестничной площадке, в ужасе замер месье де Данжо, помедлил секунду, осторожно попятился и был таков.
— Пропустите моего брата! — приказал его величество Кантену, подчинявшемуся ему одному.
— Сударь, положите конец этому фарсу! — Месье ворвался в апартаменты мадам де Ментенон, громко топая под стать рассерженному цирковому пони, такой же растрепанный и смешной.
— Фарсу, братец?
— Почему до меня доходят сплетни, что мой близкий друг женится на провинциальной выскочке из колоний?
— Возможно, потому, что ваш «близкий друг» не счел нужным сообщить вам об этом? — предположила мадам де Ментенон.
— Вы же видели, как я соединил их руки…
— Для танца!
— …и не стали возражать, дорогой братец.
— Дорогой братец?! — Голос герцога Орлеанского чуть было не сорвался на крик. — И вы можете так ко мне обращаться?! Вы вознамерились похитить у меня самое дорогое, мое единственное утешение, мою единственную отраду! Прямо у меня на глазах, нимало не стесняясь моим присутствием, вы отдаете его руку…
Люсьен желал бы оказаться за тридевять земель. Он невольно стал свидетелем отвратительной сцены и знал, что этого ему не простят.
«Как посчастливилось месье де Данжо, — размышлял он, потрясенный эмоциональным взрывом месье. — Его вознаградят за то, что он опоздал на пять минут».
— Но вы же одобрили кандидатуру мадемуазель де ла Круа, — возразил его величество. — В конце концов, она из числа ваших приближенных.
— Приближенных моей жены! Я ни в чем не обвиняю мадемуазель де ла Круа, она не интриговала против меня. Все это задумали
— Я даровал его вам, — произнес Людовик, внезапно потемнев лицом, — и я же отниму его у вас, если такова будет моя воля! Я дарую его той, кому пожелаю.
— Он никогда не покинет меня, он воспротивится, я…
— Филипп!
Людовик вскочил и стал трясти брата за плечи.
Месье пораженно ахнул. Люсьен ни разу не слышал, чтобы его величество обращался к брату по имени; возможно, и месье никогда не называл по имени его величество.
— Я стремился лишь защитить вас, дорогой брат. Я люблю вас. А если Лоррен женится…
— Я не нуждаюсь в вашей защите.
— Вот как, в самом деле?
— А Лоррену не нужна жена!
— Но ее присутствие убережет его… и вас… от обвинений в…
— Он заводит одну любовницу за другой, и я не возражаю!
Никто не рискнул спорить, хотя все присутствующие неоднократно становились свидетелями того, как Лоррен дразнит его, публично оказывая знаки внимания каждой новой возлюбленной; все присутствующие неоднократно видели, как месье страдает от ревности и отчаяния.
— Не принуждайте его вступать в брак. Он единственный человек на свете, который меня любит.
И тут поднялась мадам де Ментенон.
— Любит?! — воскликнула она. — И вы смеете называть это любовью?! Ваше поведение позорно, греховно! Его величество постоянно вас защищает. Если бы не ваш августейший брат, вас давно сожгли бы на костре, и вашего любовника вместе с вами!
Месье вскинул кулаки, отталкивая брата и с ненавистью и отчаянием воззрившись на мадам де Ментенон.
— А вы… — вскрикнул месье, — вы хотите отдать ей моего возлюбленного, чтобы она не отняла вашего!
Мадам де Ментенон бессильно опустилась на пол. Людовик в ужасе обернулся к ней:
— Мадам, это ложь!
— Не отрицайте, сударь, она прельщает вас, — продолжал месье, — своей красотой, своим умом, своей невинностью. Неужели вы думаете, что она способна вернуть вам юность?
— Удалитесь, брат! — повелел Людовик.
— Охотно! Верните мне только мою кавалерию. Мы с Лорреном будем сражаться за вас, как Александр и Гефестион. Возможно, я буду убит, как Патрокл…
— Имейте достоинство сравнивать себя с Ахиллом!
— …и вы избавитесь от меня…
— Нет. Это невозможно.
— Вы не поручаете мне никаких дел государственной важности, вы не даете моему сыну возможности проявить себя, а теперь…
— Убирайтесь! — крикнул его величество.
Месье рванулся с места и сам распахнул дверь, стеная от отчаяния.
— Да как он может обвинять меня в предательстве?! — возопил его величество. — Как мне спасти его? Как ему помочь?
И тут он заплакал. Его слезы заструились на узорный паркет. Он задыхался, пытаясь вновь овладеть собой, но лишь зарыдал громче; его стоны гулко отдавались в пустом зале.
— Идите ко мне, дорогой мой, — прошептала его супруга, — идите ко мне.
Король упал на колени, спрятав лицо на груди у мадам де Ментенон. Она прижала его к себе, утешая, уговаривая, и злобно воззрилась на Люсьена.
Не дожидаясь разрешения его величества, Люсьен поклонился, пятясь, отошел и спасся бегством.
Мари-Жозеф скакала на Заши мимо мраморных статуй, возвышающихся над Зеленым ковром. Благодарная судьбе даже за минуту покоя, она заглядывала в лицо каждой, завидуя их безмятежности и невозмутимости.
«Ораторы бесстрашно провозгласили бы, что русалка во всем подобна женщине, — думала она, — и никто не побоялся бы им поверить. Римские боги и ораторы никогда бы не испытали чувства вины, пропустив мессу; они отправились бы на поиски приключений, выиграли бы битвы за правое дело и ни разу не вспомнили бы о том, что повздорили с братом или забыли о своих обязанностях при мадемуазель».
«Лотту причешет Халида, — сказала себе Мари-Жозеф, — герцог Шарль сделает Лотте множество комплиментов, и она даже не вспомнит о моем существовании».
В дальнем конце сада вереница посетителей змеясь вползала на Зеленый ковер, оттуда в русалочий шатер и теснилась возле фонтана Аполлона, встречая аплодисментами морскую женщину.
«Ее не следовало выставлять напоказ, словно животных в зверинце, — подумала Мари-Жозеф. — Это ниже ее достоинства! А ответственность лежит на мне, ведь это я учила ее дурацким фокусам!»
Однако полномочий закрыть шатер у Мари-Жозеф не было.
Заши резко вздернула головой и загарцевала, требуя, чтобы ее пустили галопом, пустили вскачь, так чтобы ее грива развевалась по ветру, а плащ Лоррена раскрылся за Мари-Жозеф словно крылья.
— Нет, моя боевая лошадка, — прошептала Мари-Жозеф, — мы должны идти спокойным, размеренным шагом. А то еще задавим кого-нибудь, если бросимся спасать из неволи русалку.
«Интересно, — думала она, — русалка умеет ездить верхом? Вдруг она каталась в океане на китах? Вот если бы это было так…»
Мари-Жозеф отмахнулась от своей безумной затеи. Ей никогда не удастся незаметно провести русалку мимо стражи. С двойной ношей Заши не обгонит даже непородистую лошадь. А если попытается, то у нее разорвется сердце.
«Все это ни к чему, — размышляла Мари-Жозеф, — мне не спасти русалку. Ив никогда не простит мне, что я покусилась на его исследования. Граф Люсьен никогда не простит мне, что я лишила его величество шанса обрести бессмертие. А я никогда не прощу себе, что пыталась тебя спасти и не смогла».
— Когда мне вернуться, мадемуазель? — спросил Жак, придерживая лесенку и помогая ей спешиться.
— Не знаю.
Она потрепала Заши по гладкой шее, погладила по мягкой морде, подула в ее раздувающиеся ноздри.