Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 62)

— Гости его величества! — обратился он к собравшимся. Граф говорил мягко, почти не повышая голос, но его было слышно даже в задних рядах. Зеваки умолкли, проникшись почтением к адъютанту короля. — На сегодня представление окончено, его величество просит вас покинуть шатер.

Не возражая и не сетуя, зрители потянулись к выходу. Мужчины кланялись графу Люсьену, женщины приседали в реверансе. Даже дети, восхищенные тем, что видят перед собой такого маленького, под стать себе, взрослого, стали кланяться и приседать, и граф Люсьен отвечал им с той же учтивостью, что и их родителям.

Русалка всплыла на поверхность, издала непристойный звук и выплюнула струю воды, а потом спросила у Мари-Жозеф, куда подевались все земные люди и как теперь прикажете ей развлекаться.

Мари-Жозеф перегнулась через верхнюю ступеньку.

— Граф Люсьен! Граф Люсьен, вы были правы, — призналась она. — Русалка действительно хочет поиграть и подразнить зрителей. Не стоило мне просить вас, чтобы вы их отослали.

— Я отослал их не ради вас, мадемуазель де ла Круа, — возразил граф Люсьен.

— Разумеется, вы не стали бы отсылать их по моей просьбе. — Ее охватила страшная усталость, и она без сил опустилась на нижнюю ступеньку. — Не знаю, как могло мне прийти такое в голову.

Мушкетеры опустили полог, и в шатре воцарилась тишина.

Граф Люсьен взобрался на бордюр фонтана:

— Вы хорошо себя чувствуете, мадемуазель де ла Круа?

— Да, сударь, — ответила она, однако не пошевелилась.

Граф Люсьен протянул ей фляжку. Она с благодарностью отпила терпкого кальвадоса.

К ней плавно и медленно подплыла русалка и замерла у ее ног, обхватив перепончатыми ладонями ее лодыжки. Осторожно потыкав острыми коготками, она обследовала ее туфли, чулки и пропела вопрос: что это за странную вторую кожу отрастили себе земные люди?

Алкоголь взбодрил Мари-Жозеф. Она скатала и спустила вниз чулки, чтобы русалка могла дотронуться до ее кожи. Плавательные перепонки русалки оказались гладкими и нежными, словно крепдешин. Она погладила Мари-Жозеф по ноге и пощупала ее туфлю. Она поцокала языком, приникнув лицом к ноге Мари-Жозеф и не открывая глаз. Потом ушла в глубину, увлекая под воду ступню Мари-Жозеф, чтобы как следует осмотреть ее голосом.

— Подожди, русалка! Я не могу позволить себе испортить эти туфли.

Мари-Жозеф сняла с одной ноги туфлю и чулок.

— Вот теперь можешь разглядывать мои ноги сколько угодно.

Холодная вода фонтана дошла Мари-Жозеф до голени. Русалка полностью опустилась под воду. Ее голос защекотал пальцы на ноге у Мари-Жозеф.

— А мне можно взглянуть на твою ногу? — хихикнула Мари-Жозеф.

Русалка поставила одну ногу на помост, не показавшись из воды полностью. Тазобедренный и коленный суставы у нее оказались куда более подвижными, чем человеческие. Мари-Жозеф погладила русалку по подъему, и та пошевелила когтистыми пальцами ног. От задубелой кожи на ее ногах исходило тепло.

— Мадемуазель де ла Круа, полагаю, вам больше не стоит пить кальвадос, — сказал граф Люсьен. — Члены Академии наук едва ли захотят увидеть вас полуодетой.

— Члены Академии?! — воскликнула Мари-Жозеф.

Ив ни слова не сказал ей о том, что им оказана подобная честь. Мари-Жозеф торопливо выдернула ногу из рук русалки, испугав ее, и та, фыркая, всплыла на поверхность.

Мари-Жозеф поняла, что судьба дает ей шанс, но времени тщательно все спланировать у нее не оставалось. Она пропела имя русалки, подзывая ее к себе:

— Морская женщина, пожалуйста, нырни и дыши под водой. Если хочешь жить, ни в коем случае не всплывай, пока я тебя не попрошу!

Русалка свистнула от страха, сильно оттолкнулась и, сделав заднее сальто, ушла под воду, описав изящную дугу. От ее рта и носа устремилась вверх струйка пузырьков. Выдохнув остаток воздуха, русалка затаилась на дне бассейна и затихла, словно мертвая.

За стенками шатра послышался хруст гравия; кто-то направлялся в клетку.

Мари-Жозеф подхватила чулок и туфлю и кинулась в лабораторию, стуча левой, обутой ногой по доскам и чуть слышно пришлепывая правой, босой. Она успела добежать до секционного стола и скрыть под юбками босую ногу, туфлю и чулок.

Лакеи с церемонной, чопорной учтивостью водрузили на кресло портрет его величества. В шатер вошел Ив, а за ним — пять-шесть облаченных в черное ученых и их студенты. Он едва кивнул Мари-Жозеф. Ученые поклонились портрету и графу Люсьену и столпились у секционного стола. Слуга графа Люсьена принес ему подставочку, чтобы он мог лучше увидеть происходящее.

Ив совлек саван с тела водяного и произнес перед королевскими философами длинную речь на латыни: «Натурфилософия доказывает, что русалки — самые обычные твари, хотя и безобразные, вроде дюгоней и морских коров».

Он сохранил руку водяного, чтобы анатомировать ее перед достопочтенными членами Академии. Вскрыл ее, демонстрируя сухожилия, кости, суставы.

В безмолвии, не нарушаемом ни одним вздохом русалки, Мари-Жозеф документировала вскрытие. Она с трудом заставляла себя рисовать. Теперь, зная правду, она видела в водяном человека. Длинные, изящные кости его кистей напоминали ей о прекрасных руках графа Люсьена.

Ив отложил скальпель. Мари-Жозеф отложила угольный карандаш и стала сжимать и разжимать сведенные судорогой пальцы. Студент показал зрителям ее последний рисунок.

Академики забросали Ива вопросами о пленении русалки, о его исследованиях и о покровительстве его величества.

— У этих созданий, как можно было ожидать, легкие большого объема, подобные органам дыхания медлительных морских млекопитающих. Однажды у меня на глазах русалка пробыла под водой десять-двенадцать минут.

Он торопливо перешел к другим органам:

— Сердце русалки…

Он даже не упомянул о необычной доле легкого.

— Препарировав труп водяного, мы узнали о нем все, что могли, — заключил Ив. — Разумеется, я еще сопоставлю водяного с русалкой, насколько позволит ее судьба, хотя мы не обретаем новых знаний, анализируя женское тело — несовершенное подобие мужского.

— Замечательное исследование, месье да ла Круа, — похвалил, тоже на латыни, глава Академии. — А теперь, пожалуйста, позвольте нам взглянуть на живую русалку.

— Позови русалку, сестра! — Ив перешел на французский, как будто забыв, что Мари-Жозеф владеет латынью.

Мари-Жозеф поспешила выполнить приказание, неуклюже ступая по доскам левой обутой и правой босой ногой. Она вошла в клетку, заперла дверь, опустила ключ в карман и совершенно спокойно уселась на бордюр фонтана, сложив руки на коленях.

«Как странно, — думала она, — я ничего не делаю. Не помню, когда я в последний раз просто сидела, а не рисовала, не шила, не переписывала бумаги, не молилась».

Ив потряс решетку:

— Открой сейчас же!

— Не могу! — ответила Мари-Жозеф на латыни.

Словно не замечая размолвки между месье де ла Круа и его ассистенткой, академики вглядывались в мутную воду, тщась увидеть хотя бы неясные очертания русалки.

Ив нахмурился:

— Хватит! Заставь ее выпрыгнуть из воды, чтобы достопочтенные члены Академии могли ее рассмотреть! И сейчас же впусти меня!

— Она демонстрирует свою способность дышать под водой.

— Барышня приняла русалку за рыбу, — съязвил президент Академии; остальные натурфилософы захихикали. — Месье де ла Круа, у вашей ассистентки рассудок помутился от чтения античных авторов.

Злобно воззрившись на Мари-Жозеф, Ив снова затряс дверцу.

Если она чему-то и научилась в монастырской школе (а она действительно научилась там немногому), то это хладнокровно воспринимать гнев и презрение. Однако, чтобы спокойно выдержать ярость Ива, ей потребовалось все ее самообладание.

— В легких этого создания есть необычная доля, свойственная только русалкам, — как ни в чем не бывало продолжала на латыни Мари-Жозеф.

Ив окаменел:

— Твои замечания никому не интересны!

«Он решил, что я выдаю тайну, — подумала Мари-Жозеф. — Ложную тайну».

— Она не всплывала на поверхность, с тех пор как ты пришел, — сообщила она. — Эта доля легкого позволяет русалкам дышать под водой. Получать воздух из воды.

— Выходи оттуда немедленно! — потребовал Ив, почти срываясь на крик.

— Она намерена оставаться под водой, пока это не докажет.

— Существует ли такая уникальная доля, отец де ла Круа?

Ив заколебался:

— Да, существует.

— А почему же вы о ней не упомянули? — удивились академики.

— Я хочу написать о ней статью. Но поскольку я еще не всесторонне исследовал ее, я опасался сделать неверные выводы.