Вонда Макинтайр – Луна и солнце (страница 59)
— Но только до тех пор, пока положение вашей семьи не упрочится, чтобы я смогла вернуться домой с почетом. Я и сама попробую заработать денег. Я уже не буду служить вам, но по-прежнему готова помогать, ведь вы, мадемуазель Мари, ничего не понимаете в моде. Никто больше не будет называть меня рабыней.
— Я принимаю ваши условия, мадемуазель Оделетт, и буду благодарна вам за помощь.
Мари-Жозеф поцеловала ее в щеку. Оделетт обняла подругу, прижавшись лбом к ее плечу. Внезапно Оделетт задрожала и отпрянула. Ее темные глаза заблестели от слез.
— Когда вы уедете, я буду скучать, сестра, — сказала Мари-Жозеф. — И все же я сделаю все, чтобы вы скорее обрели независимость.
Вновь овладев собой, Оделетт с достоинством склонила голову в знак согласия, а потом перешла за столик, накрытый для завтрака. Мари-Жозеф присоединилась к ней, усевшись на приоконный диванчик, и налила в чашки шоколада. Геркулес принялся тереться о ноги и мяукать; Мари-Жозеф налила ему в блюдце теплого молока.
— Я и вправду ощущаю запах шоколада?
В комнату вошел Ив. Он провел пальцами по волосам, и они локонами, изящнее любого парика, ниспали ему на плечи. Он взглянул на Оделетт:
— А мое место?
— Можете принести себе стул, — совершенно хладнокровно откликнулась Оделетт. — Вам это вполне по силам.
Он нахмурился:
— Хватит, я хочу есть. Оделетт, уступи мне место сейчас же.
— Меня зовут не Оделетт. Меня зовут Халида.
Ив расхохотался:
— Халида! А в следующий раз ты скажешь, что решила принять магометанство!
— Да, решила.
— Я дала мадемуазель Халиде вольную и отныне считаю ее нашей сестрой.
— Что?
— Я ее
— Повинуясь минутному капризу? Она же единственное наше хоть сколько-нибудь ценное достояние!
— Она принадлежала мне, и я могу ее освободить.
— Через пять лет, когда достигнешь совершеннолетия, но не раньше.
— Я дала ей слово. Она свободна. Она — наша сестра.
Он пожал плечами:
— Я не подпишу вольную. — И, обращаясь к Халиде, произнес: — Не бойся, я никогда тебя не продам, но не можем же мы жить при дворе без служанки!
Оделетт-Халида вскочила так стремительно, что опрокинула стул, и бросилась в спальню Мари-Жозеф.
— Ив, как ты мог!
Он поднял стул, уселся и налил себе шоколада.
— Я? Я только пытаюсь сохранить наше высокое положение.
Он макнул кусочек хлеба в шоколад и проглотил сладкую, пропитавшуюся шоколадом массу, вытирая подбородок ладонью.
— Владеть другим человеком — грех! — «И держать другого человека в неволе, в клетке, — тоже!» — мысленно добавила она.
— Вздор! Кто внушил тебе такие мысли?! Какие еще опасные идеи ты переняла?!
Мари-Жозеф не решилась сейчас заговорить с ним о русалке. Она взяла Ива за руку:
— Не сердись! Ты пользуешься благосклонностью короля. Он обещал наделить меня приданым и найти мне мужа! Так что ты вполне можешь позволить себе великодушие. Наша сестра…
Ив в раздражении швырнул намокший хлеб на стол:
— Приданое? О каком приданом ты говоришь? В разговоре
— Я думала, ты будешь радоваться.
— Ты очень изменилась, и мне это не по нраву, — отрезал он. — Ты говорила, что твое единственное желание — помогать мне в работе, но…
— Как я буду тебе помогать, запертая в монастырских стенах?
— Но ты же должна где-нибудь жить, пока я путешествую…
— И мне запретят там заниматься науками и станут обвинять в…
— Версаль — не место для девицы.
— Если бы я вышла замуж, то перестала бы быть девицей.
— Может быть, — предложил Ив, — если бы ты вернулась в Сен-Сир…
Мари-Жозеф постаралась сдержаться. Если она даст брату понять, как ужаснул ее такой план, он решит, что она сошла с ума. И возможно, не ошибется.
— Мадам де Ментенон велела всем наставницам постричься в монахини. Вот почему мне пришлось уйти.
— Возвращайся. Посвяти себя Господу.
— Я
Внезапно их перебил звон и бряцание тяжелых золотых монет. Великолепная в своем гневе, Халида, широко размахнувшись, швырнула на пол пригоршню луидоров. Монеты покатились и запрыгали по ковру, застучали по дощатому полу, бренча, убежали в угол.
— Я сама себя выкуплю. Если этого недостаточно, я заработаю еще.
Надменная, словно придворная дама, Халида облачилась в новое роскошное платье синего, оттенка индиго, шелка. В иссиня-черные волосы она вплела длинную нить блестящего жемчуга.
— Откуда все это? — поразился Ив. — Откуда у тебя это платье и драгоценности?
— От мадемуазель, от мадемуазель д’Арманьяк, от мадам дю Мэн, от королевы Марии!
Ив подобрал монеты.
— Я подумаю о твоей просьбе… когда ты раскаешься и вернешься к истинной вере.
Мари-Жозеф выхватила у него монеты и стала насильно пересыпать в ладони Халиды.
— Это твои деньги и твоя свобода, никто не посмеет их отнять!
— Все равно будет по-моему! — крикнул Ив и выбежал из комнаты.
— Он не со зла, — сказала Мари-Жозеф. — Он просто…
— Он просто наслушался дьявола, который хочет обратить в рабство всех турок. Христианского дьявола, папу.
Люсьен с трудом взбирался по Королевской лестнице. У него болела спина. Он предпочел бы сейчас скакать верхом на Зели, но ему предстояло слушать чтение дневников маркиза де Данжо, в которых скрупулезно отмечалось все касающееся его величества, и наблюдать за реакцией короля.
Мушкетер с поклоном распахнул перед ним дверь в покои мадам де Ментенон.
Его величество, сидя в кресле, тихо беседовал со своей супругой, а та кивала в ответ, склонившись над очередным вышиванием. Люсьен не стал разглядывать гобеленовую ткань у нее в руках: ему не хотелось созерцать очередную сцену сожжения.
— Здравствуйте, месье де Кретьен, — поприветствовал адъютанта его величество. — Кантен, бокал вина господину де Кретьену.
Люсьен поклонился королю, благодарный за знак столь милостивого внимания.
— И поставьте бокал месье де…