Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 24)

– Джексон, у вас не возникает желания поплакать? Чтобы простить себя, чтобы начать жить заново? – ежедневно спрашивает Главный.

– Нет, я не хочу плакать или сломать что-нибудь, я нормально сплю. Правда, иногда хочется выпить, а вернее, нажраться, так мне и раньше хотелось – никогда не был трезвенником. Тут очень вкусная вода и отличные серые простыни, а стол и стул просто улет, у меня даже не скрипит кровать, прикиньте. Вашу мать, я хочу еще пожить здесь! Честное слово, постараюсь не быть в тягость, могу что-нибудь починить или пить меньше воды, или мы можем меньше беседовать. Но мне невыносимо вернуться в пустой дом. Потому что я теперь гондон (про окурок промолчу, ага). Можете вытурить меня, например, в ноябре, только не мае. В мае так много дней, и каждый очень длинный, в мае просто бесконечные дни! – И выхожу из кабинета.

До комнаты меня сопровождает карлик. Карлик в натуральную величину, головастый, кривоногий, и сначала мне показалось, что у коротышки по четыре пальца на руках. Но нет, по пять! Я считал! Это точно какое-то благотворительное заведение, в таких принимают на работу карликов и мексиканцев, чтобы меньше платить налогов. Логика просто железная: чем ниже карлик, тем ниже налоги. Про мексиканцев наверняка не знаю, но их можно кормить одними бобами и кукурузой. Карлик едва достает мне до бедра – очень выгодный экземпляр для налогообложения. Как бедняге дотянуться до выключателя в сортире, например, рыбзавода? Вот-вот, не с обоссанными же ботинками потом ходить среди обычных работяг? А здесь всегда и везде горит свет – тусклый, но струю направить хватит. Я зову карлика Верзила. Тогда у него становится чуть менее участливая рожа.

Идем по длинному серому коридору, а навстречу нам – хромая на обе ноги, но очень симпатичная девушка тащит под руку к Главному какого-то старого хрена. Хрен плачет и причитает «Руби, Руби, детка, иди к папочке».

– Руби – его жена, дочь? – спрашиваю.

– Собачка, мальтийская болонка, 13 лет. Генри очень переживает, что забыл покормить ее. – Девушка так мило улыбается, что хочу оттолкнуть старого хрена по имени Генри, пусть, черт дери, хромоножка теперь поведет под руку меня.

У меня нет собаки, но я же мечтал в детстве о добермане.

– Сколько ему лет? – Типа хочу еще немного узнать о судьбе Генри, ага.

– Девяносто четыре, – отвечает девушка. – Генри был во Вьетнаме. У него есть медаль.

– А сейчас его так сильно беспокоит дряхлая болонка? – Я впервые смеюсь в «пепельнице».

– Нам пора, Джексон. Не надо лезть в чужие дела, ты со своими-то не можешь разобраться уже две недели. – Верзила прямо-таки повис на моей серой пижаме, карлики очень цепкие, да.

Чего это не могу разобраться?! Могу.

– Скажите бравому Генри, что болонка – это фигня по сравнению с выжженной напалмом деревней, за которую он наверняка и получил медаль. У меня погибли жена и трое детей, мать зачала меня под пристальным взглядом Майкла Джексона, однако я не распускаю сопли, а ведь мне всего-то тридцать два…

Девушка всхлипывает и сбегает, бросив причитающего Генри посреди длинного коридора.

– Новенькая, ну ничего, привыкнет. Но зачем ты так? Этот Генри даже не помнит, что ел вчера на обед. У него Альцгеймер.

Нам приходится тащить Генри самим.

– Вы не видели мою маленькую Руби? – спрашивает бравый хрен периодически то меня, то Верзилу. – У нее розовый ошейник.

Верзила скорбно качает головой. Я тоже пару раз так делаю, но все-таки не выдерживаю и говорю:

– Я видел твою маленькую Руби в розовом ошейнике. Не расстраивайся, Генри. С ней все в порядке. Она во Вьетнаме. – А потом разворачиваюсь и почти бегу в комнату, на двери которой мое бумажное имя и фамилия в потрепанном файле. Ощущение такое, что имени нет вовсе, зато две фамилии. Или фамилия и пачка сигарет. Пустая, правда, теперь пачка. А я – окурок в пепельнице.

Потом в сером четырехугольном минимализме долго жалею себя: мне не девяносто четыре, и я не альцгеймермен. Даже скорблю, что не был во Вьетнаме. Тогда я бы никак не мог вспомнить ужасы войны, а симпатичная хромая девушка держала мой качественный тремор в своей горячей руке и поправляла бы серую подушку, наклоняясь низко-низко и касаясь волосами старческой пошлой ухмылочки. За окном простиралось бы прекрасное серое ничего, ибо там и правда ничего, просто серый туман или сигаретный дым. А утром бы даже не вспомнил: твердый у меня был вечером стул или жидкий. Но, увы, я все помню. До мельчайших деталей.

Лили не всегда была толстухой. А я никогда не был красавцем (так считала моя мать, у нее высокие пластические идеалы, да). Но даже когда Лили стала втрое шире, я никогда не ходил налево. Лили ведь растолстела от детей. От моих детей. От наших детей. Когда я впервые привел Лили домой, чтобы познакомить с единственным членом семьи, мать отнеслась к ней холодно, подвела к последнему постеру Майкла и сказала:

– Он умер, – и это была правда, а после соврала: – Мой сын тоже замечательно поет и хочет стать юристом.

– Мне очень жаль, мэм, – ответила Лили.

Всегда ценил жену за немногословность.

Пока Лили смотрела старые постеры с немного помятым Майклом и листала семейный альбом сидя в гостиной на диване, я помогал матери на кухне.

– Неужели на рыбзаводе никого не нашлось лучше для моего славного Джексона? – разливая лимонад, спросила с такой открытой материнской ревностью.

– Остальные вообще были китаянки, – честно признался я. – Мам, Лили хорошая, и она беременна.

– Это точно твой ребенок?

Я тогда ненавидел мать целую минуту. Это была очень-очень долгая минута. Бывает быстрая жизнь, а бывают долгие минуты.

– Тот гондон точно был моим отцом? Мам, Лили хорошая. Правда.

Потом Лили и мама поговорили о предстоящей свадьбе, о яркой жизни и неинтересной смерти настенного идола, о моей ранней плеши, о том, что Лили обязательно родит будущего юриста, а после вместе помыли посуду. В общем, подружились.

Вместо юриста Лили родила Кэтти. Потом родилась Марша. Хорошие обычные девочки с очень средними способностями. Самые лучшие в мире девочки со средними способностями. И только после родился Эрл. Первые три года сын вообще не говорил, а потом сильно заикался. Всем стало понятно, что юристов в роду Данхиллов не будет. Как-то навестили мать (мы ведь жили в разных городах), та прижала внука к груди, заставила хорошенько высморкаться в клетчатый платок и бодро сказала:

– Эрл – отличное имя для строителя! И говорить много не надо. Эй, Эрл, ты замесил раствор? Да. Эрл, это ты положил эту чудесную ровную кирпичную кладку? Да.

Мы тогда смеялись. А Эрл назло всем взял и через полгода перестал заикаться, потом оказалось, что у нашего сына большие математические способности, и не только математические. И вообще, маленький Эрл вдруг стал таким… таким, как солнце. Вот заходишь в комнату – и видишь только Эрла, даже если он спит. Маленький Эрл стал огромным. Моя мать говорила Эрлу так:

– Если не станешь знаменитым математиком, заставлю тебя стать юристом!

Девочек я любил не меньше. Просто по-другому. Это только говорят, что всех детей любят одинаково. Это вранье. Как можно любить одинаково разных людей? Вот и мы с Лили любили Кэтти как старшую дочь, Маршу как младшую, а Эрла как сына. Разве мы что-то делали неправильно?..

Верзила принес стакан воды. Если за эту работу неплохо платят, я тоже буду водоносом. Я напою Генри так, что забудет Руби и вспомнит вьетнамских детишек.

– Верзила, сколько ты получаешь за эту работенку? – как бы невзначай интересуюсь.

– Я волонтер, – отвечает чувак, который не может разозлиться как следует и вырасти всем назло.

Я так и знал.

– Я бы на твоем месте сбежал с каким-нибудь бродячим цирком. Тем более у тебя уже есть отличное сценическое имя. Карлики в цирке очень нужны, прямо-таки нарасхват.

– По-твоему, Джексон, я цирковой карлик?! – Верзила грозно машет руками, даже топает ногой детского размера.

Оказывается, и волонтера можно разозлить. А я уже и не надеялся.

– Нет, пока нет, – говорю. – Но ведь можешь им стать!

– Да сколько же воды тебе надо выпить, чтобы наконец-то все понять, а не доставать меня во время работы?!

– Я никуда не тороплюсь. В мае много дней, – отвечаю я и отворачиваюсь к серой стене.

Хотя можно не отворачиваться. Здесь все серое: потолок, пол, стол, стул, сортир, душевая, коридор, кабинет, лицо Главного, которое я напрочь забываю после каждой беседы.

– Джексон. – Верзила гладит меня по плечу. – Понимаешь, «Возрождение» – это начало твоей уже другой жизни. Но чтобы начать, надо оставить прошлое навсегда. Боли не будет, все сотрется. Прекрати себя винить. Это была нелепая случайность или продуманная закономерность, кто как уж думает. Знаешь, ты кажешься хорошим малым…

Немного смеюсь от слова «малый» и стряхиваю эту ложно-детскую руку с плеча.

– Я виноват. Я должен был пристегнуться и погибнуть вместе с ними. Мы вообще могли не попасть в аварию! Это я во всем виноват! Почему я жив, а они нет?! Почему не наоборот?

Слышу, как Верзила семенит к двери. Я снова один. Надо привыкать к тому, что всегда буду один. Главное, пересидеть май. В мае домой никак нельзя. В мае – ни в коем случае. Единственное, хотелось бы знать свой нынешний диагноз, или в чем меня обвиняют, и прошли ли уже похороны…