Володя Злобин – Рассказы 23. Странные люди, странные места (страница 23)
Из избы раздавался храп; потрескивало в печи, трещал сверчок. А может, это гномы на чердаке разводили костер, чтобы хоть немного согреться в эту промозглую, лунную и гнилую ночь.
Стрекоза вернулась под рассвет – я дремал, съежившись у окна в сенях. Она тюкнула ногтем по стеклу, и я очнулся.
– Быстрей. Доведу до чугунки. Мешкать будешь – русалки сожрут. Они уже у берега ждут… Идешь?
Мгновенно слетел всякий сон. Я встряхнулся. Вскочил.
Сама собой отворилась дверь. Стрекоза, глядя в оконце, сунула черную лапу в проем, поманила. Прошипела:
– Последняя ночь. Не успеешь сегодня – никогда в поезд не сядешь.
Я беспомощно оглянулся на сочившийся из-под двери яичный свет – огонек лучины. Глубоко вдохнул. Подражая деду, кивнул:
– Айда.
Следом за стрекозой ступил в холодную, хрустящую инеем прошлогоднюю траву у порога.
– На озеро не смотри. Про нечисть не думай. Они мысли чувствуют.
– Лучше б ты этого не говорила.
Стрекоза расхохоталась каркающим смехом, раскатившимся внутри черепа. Мы миновали двор, вышли за калитку. Сугробы тут же обступили по пояс, сомкнулись за спиной. Я задрал голову и увидел над собой такие звезды, что вышибло дух. Крупные, горячие, россыпью белого снега по лиловой воде.
– Иди, иди, – зашипела спереди стрекоза. Ветки нависали низко, лететь она не могла: бежала по-паучьи, раскидывая сучки и листья. – Паровоз скоро пойдет. Слышишь, гудит… гудит…
Она все ускорялась, я тоже. Дыхания не хватало. Лунная дорожка скользила и прыгала, отражаясь в гладких стволах, в круглых заледеневших лужицах. По гибким стрекозиным крыльям рассыпался свет – мелкие капли, белые, блестящие точки. Двоилось в глазах; я запнулся о высоко выступивший узловатый корень, пролетел несколько шагов, упал лицом в землю. Под носом сверкнуло.
– Вставай! Вставай! – противно, как сода в лимонном соке, зашипела стрекоза. – Поднимайс-ся!
«поезд москва крапивинск»
«пропавшие поезда москва крапивинск»
«почему пассажир может пропасть с поезда»
«куда пропадают люди»
«мой парень пропал без в…»
– Девушка! Девушка, с вами все хорошо?
– Д-да. Да…
– Когда все хорошо, на ровном месте не падают. Вас, может, до больницы довести? Тут недалеко. Вы прямо дрожите вся!
– Нет, нет… Не надо ничего. Пустите… Пустите меня!
«шум в ушах во время беременности»
«вдруг упала беременная»
«боюсь делать аборт»
Треск крыльев становился все громче, ввинчивался в уши. Но и рельсы были совсем близко. В нос, перекрывая запахи ночного леса, уже бил терпкий, едкий дух смазки, которой пропитывают шпалы.
– Поезд!
– Беги! Беги!
Я вскочил; пошел, потом побежал вдоль рельсов. Сзади махала стрекоза; я слышал, как шкворчал никнувший от слизи снег.
Где-то за чащей, у опушки, стояла приютившая меня изба, там нынче вечером зажарили молодую русалку. А спереди, сбавляя скорость, слепя фарами, несся локомотив. Головной вагон поравнялся со мной, взметнув вихрь росы и снега. Я замахал руками. В быстром оконном свете разглядел на боку вагона знакомые красные буквы, замахал еще отчаянней. Поезд летел мимо, и я никак не понимал, замедляет он скорость или, наоборот, набирает ход.
– Давай! Давай! – жарко шипела стрекоза. Я оглянулся – свет из окон не отражался в ее огромных сетчатых глазах. Череда золотых квадратов скользила по моему лицу, будто бусины, которые стремительно перекатывались по черной спице.
Земляничную дурь вышибало из головы могучим встречным ветром. Стрекоза расплывалась в тумане, желтые глаза по обочинам вспыхивали и гасли.
– Стой! Стойте! – заорал я изо всех сил. Потоки ветра сбивали с ног, снег хлестал щеки – как в ту первую ночь. Вагоны свистели мимо, уже мелькали, змеясь по заиндевелым стволам, красные хвостовые огни… Моя возможность вернуться. Катя. Слякотный, залитый огнями Крапивинск. Наша раздолбанная съемная кухня. Дрянной кофе. Старая кровать. Этот мальчик, светленький, спящий у нее на руках… Если только я вернусь домой. Этот поезд – мой последний билет домой.
Мой билет.
Я сунул руку в карман и судорожно зашарил за подкладкой. Вытащил серебристый кусочек фольги, замахал им перед громадой поезда, заорал изо всех сил:
– У меня есть билет! Стойте! Остановись! Есть билет!
И поезд замедлил ход.
Май в пепельнице
Елена Маючая
Я называю это место пепельницей. А себя окурком. Меня уже выкурили, но пара затяжек все же осталась. Я окурок из пачки «Dunhill». Моя фамилия звучит как «Dunhill», только пишется по-другому. Остальных сигарет не осталось. Одинокий окурок в пепельнице. Никого из семейства Данхилл больше нет. А у меня даже ничего не сломано, ни единого пореза, ни одного синяка. Я самый удачливый окурок, мать его, в этом гребаном мире.
Лечат здесь цветотерапией – исключительно серым, не пятидесяти оттенков, а одним единственным, пепельным. И водой. Обычной водой без вкуса и запаха. Видимо, на минеральную наше государство не желает раскошеливаться. Хотя «пепельница» больше смахивает на благотворительное заведение – уж больно тут у всех участливые рожи и слишком мерзкое название «Возрождение». Вот только у меня нет стремления к саморазрушению: не бьюсь головой о стену, не плачу, не молю о священнике, не требую валиум, или марихуану, или придорожную девку с триппером, даже скромный вегетарианский рацион вполне устраивает – то что-то ржаное, то что-то овсяное, раньше бы уже заржал или замычал. Я отпустил ситуацию: понимаю, исправить ничего нельзя, главное – провести в «пепельнице» май.
А вообще, зачем и почему я не спеша догораю в пепельнице? Другие в кабинете Главного кричат «не может быть» или «как же так», но я крепкий орешек, я кокос, вашу мать.
Главный у нас типа психолога, но мне кажется, это не так, он коп. Точно коп. Каждый день расспрашивает меня о той поездке и ждет, что вот-вот собьюсь в показаниях, но я кокос. Вообще-то меня зовут Джексон. И практически всегда меня переспрашивают: «Это фамилия?». Мой отец пару месяцев любил мою мать на койке, над которой висел постер с заметно побелевшим Майклом, а когда узнал, что та забеременела, свалил. Уже в роддоме мать сказала акушерке, что Джексон – единственный настоящий мужчина в ее жизни, ну и назвала меня в честь него. Вот только имя Майкл ей чем-то не угодило. Имени генетического отца я никогда не спрашивал, зачем? Звал его, как мать, гондоном. Мать вспоминала отца раз в год – на мой день рождения.
– Ты уродился вылитый он. Жаль, что этот гондон не воткнул свечки ни в один из твоих пирогов! Будь он проклят! Чтобы какая-нибудь грязная девка откусила ему поганый прибор! Господи, будь справедлив, пошли ему рак простаты!..
– И знаете, – ежедневно говорю я Главному, – мать мной гордилась. Со стороны кажется, гордиться совершенно нечем: обычный, не красавец (ну это она так считала), украл велик у одноклассника, а когда пришлось отдавать, погнул все спицы. Как-то приклеил на суперклей колесики от машинки черепахе девочки по имени Сэнди с брекетами на зубах. Вот это была скорость! Бедная рептилия наконец-то сбежала от титанового оскала, совсем как я, когда Сэнди, немного повзрослев, решила меня поцеловать, прижав третьим номером к стене в школьной раздевалке. А однажды в кафе схватил официанточку за задницу, та завизжала, а я прикинулся дебилом, блеял и пустил длиннющую соплю. Официанточка расчувствовалась и принесла десерт за счет заведения. О, какие это были шоколадные булочки!..
– Она принесла на десерт шоколадные булочки? – Главный уточняет каждую деталь, даже те, которые к моей потере не имеют отношения.
– Вообще-то, на десерт был ванильный пудинг. – Если надо уточнить, что ж, пожалуйста.
– Тогда вернемся к вашей матери. Говорите, гордилась вами? Как думаете, за что? – спрашивает, как психолог, а смотрит, как коп.
– Просто я не стал гондоном, что тут непонятного?! Не бросил своих детей, когда те родились. И если б я тогда пристегнулся, мы бы все были в раю. Вместе. Я, моя толстуха Лили, Кэтти, Марша и Эрл.
– Вы верите в существование рая? – Теперь коп смотрит, как священник, ну тот, который приходит в последний день в камеру смертников.
– Нет, конечно же, никакого рая не существует.
Я честный, мать гордилась мной еще и за это, но копу не обязательно знать абсолютно обо всех наших семейных ценностях.
Говорим о толстухе Лили. Потом о дочерях. После об Эрле. Легче не становится. Кажется, мы разговариваем просто так, без цели. Даже после пятого-десятого по счету задушевного трепа я все так же не могу вернуться в третий день мая, сесть в долбаную старую тачку, пристегнуться самому или отстегнуть жену и детей, или поменять маршрут, или снизить скорость, или объехать грузовик, или, или, или… Это психологи придумали наживы ради, мол, выговориться помогает. Ни фига! Правда, в «пепельнице» за беседы денег не берут. Но легче-то не становится.