Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 38)
В окна всё прохладнее задувает осенний ветер. Пора возвращаться, грезам конец. Десятого октября 1924 года Беньямин покидает Капри. А в середине ноября, после обстоятельных визитов в Рим и Флоренцию, он возвращается в Берлин. К Доре – а теперь еще и к Асе. Но в первую очередь – к исследованию немецкой барочной драмы, которое, будучи всё еще не законченным, перекрывает все пути в лучшее будущее.
VI. Свобода. 1925–1927
Беньямин горюет, Хайдеггер творит, Кассирер становится звездой, а Витгенштейн – ребенком
Красные звезды
Трудно сказать, какое впечатление четверо немцев, сидящие в одном из тех уличных кафе, что годом раньше так очаровали Беньямина, производили на прохожих неаполитанцев. Во всяком случае, местные вряд ли поняли бы хоть слово в спектакле, даже если бы солидные господа в буржуазных летних костюмах кричали друг на друга по-итальянски, а не по-немецки. И пусть по стилю дискуссия напоминала чисто неаполитанскую, главными в ней были сугубо немецкие темы. Центральную роль играли такие понятия, как «отчуждение» или «овеществление». Звучали также «внутренняя сущность» и «сущностное познание». Снова и снова были слышны такие слова как «исток» (Ursprung), «откровение» или «ослепление». И, разумеется, «классовое сознание»![202]
Один из дискутантов, Теодор Визенгрунд Адорно, в письме своему учителю музыкальной композиции Альбану Бергу вспоминает о «философской битве, в которой мы хотя и сумели отстоять свои позиции, но вместе с тем сочли крайне необходимым перегруппировать силы»[203]. Под «мы» двадцатидвухлетний в ту пору франкфуртский соискатель должности преподавателя философии подразумевал себя, а также своего старшего друга и партнера Зигфрида Кракауэра, он был на четырнадцать лет старше Адорно и руководил литературным разделом «Франкфуртер цайтунг». Хотя в ходе трехнедельного пребывания в Италии их и без того сложные взаимоотношения достигли стадии окончательно критической пористости, перед сильным противником за кофейным столом надлежало продемонстрировать величайшую сплоченность. Ибо в роли противника выступали одновременно неаполитанец в душе Вальтер Беньямин и его давний знакомец Альфред Зон-Ретель, который еще несколько лет назад уехал из Германии и, поселившись в Сорентино, деревушке на побережье Амальфи, тщательно изучал «Капитал» Маркса. Команда красных, стало быть, имела на своей стороне явное домашнее преимущество, а вдобавок – достаточно взглянуть на площадь – вполне конкретных зрителей.
Кракауэр заикался, а потому в словесной битве был применим лишь ограниченно. Поэтому вся тяжесть защиты позиций художественного авангарда, которые каким-то не вполне понятным образом следовало совместить с кьеркегоровскими идеалами «внутренней сущности» и «индивидуальности»[204], целиком легла на блестящего молодого ученого Адорно. Всего год назад он защитился во Франкфурте у профессора Корнелиуса, представив работу «Трансцендентность вещественного и ноэматического в феноменологии Гуссерля». Молодого Визенгрунда – как его насмешливо звали в дружеском кругу – можно было упрекнуть во многом, но за словом он в карман не лез, это уж точно. Да и в студенческие годы во Франкфурте не был замечен в излишнем теоретическом самоотречении. Все они знали друг друга еще по прошлому году во Франкфурте, где подобные дискуссии в кафе были прочной составной частью, если не сказать подлинным центром жизни этих буржуазных интеллектуалов. И вот теперь – таланты на школьной экскурсии.
Поведение Беньямина в неаполитанской дискуссии запомнилось как особенно задиристое и неуступчивое. Ни малейшего желания прийти к согласию. Неудивительно, ведь его работу «Происхождение немецкой барочной драмы», поданную на защиту всего двумя с половиной месяцами ранее, то есть в июле 1925 года, признали во Франкфурте неудовлетворительной и отклонили, причем не в последнюю очередь на основании отзыва философа Ханса Корнелиуса, руководителя диссертации Адорно. Чтобы избавить Беньямина от официального поражения, факультет в первых числах августа прислал письмо, где разъяснил, что ему следует отозвать работу по собственной инициативе, и после многодневной мучительной душевной борьбы он так и сделал. Типичный Беньямин, стало быть. В очередной раз.
Критическое предисловие
Как же до этого дошло? Разве в феврале того же года, за месяц до подачи первой части работы, он не писал другу Шолему в далекий Иерусалим: «Ситуация складывается не сказать, чтобы неблагоприятно: Шульц – декан, да и вообще кое-что практически улажено»? На самом деле, так оно и было – правда, до представления работы на рецензирование. Поскольку Беньямин в феврале – марте всё еще трудился над нею, она всю весну поступала к профессору Шульцу, так сказать, частями. Полный текст был на руках у руководителя только в мае. К этому времени литературовед Шульц[205] после первого – по всей видимости, беглого – взгляда на предпосланное работе «Эпистемологическое предисловие» уже составил свое суждение. Будучи официальным руководителем диссертации, вдобавок предложившим данную тему, он сказался некомпетентным касательно содержания работы и передал ее своему коллеге, философу и профессору эстетики Корнелиусу. Вместо защиты по истории литературы речь теперь идет о защите по эстетике. Но и Корнелиуса текст привел в отчаяние. Беньяминово «Предисловие» упорно не поддавалось его пониманию – настолько, что он счел себя не в состоянии дать работе сколь-либо содержательную оценку. С привлеченными на подмогу ассистентами д-ром Максом Хоркхаймером и д-ром Адемаром Гельбом произошло то же самое. В формулировке рецензии, представленной Корнелиусом факультету:
При всем благорасположении к автору, которого я знаю как человека толкового и остроумного, [я не могу] не высказать сомнение, что при его заумной манере выражения, которую, видимо, следует трактовать как знак отсутствия ясности относительно предмета, он не может руководить студентами в данной области[206].
Что касается предисловия, оценка абсолютно понятная, тем более что именно так оценил его и сам Беньямин, когда говорил Шолему о «самой хрупкой части целого». Действительно, масштабы неумелости и нехватки стратегического мышления в построении работы наводят на подозрение в умышленной обструкции. Во всяком случае, крайняя усложненность и эзотеричность слога, намного более замысловатого, нежели его предисловие к переводам Бодлера, создают впечатление, будто автор от страха перед возможным отклонением работы предпочитает взять эту предполагаемую судьбу в собственные руки, обеспечивая всех участников множеством прекрасных предлогов именно для такой оценки. Стоит всерьез подумать и о том, не стало ли бы для видов автора на защиту еще более сокрушительным ударом, разъясни он рецензентам смысл своего предисловия хотя бы в принципе. В письме Шолему Беньямин характеризует эту часть работы как
безмерную хуцпу[207] – а именно не больше и не меньше чем пролегомены к эпистемологии, нечто вроде второго, не знаю, лучшего ли, этапа прежней, известной тебе работы о языке, причесанной под идейное учение[208].
Дело для Адама
Под «прежней работой о языке» Беньямин имеет в виду написанный в 1916 году и опубликованный посмертно текст «О языке вообще и о языке человека»[209]. Насыщенный мотивами еврейской теологии, этот текст анализирует эпоху философии Нового и Новейшего времени, и особенно ее философии языка, как эпоху далекого от истины упадка, чьим итогом стало состояние глубокой скорби, охватившее всю природу, в том числе и современных людей. Те же философские мотивы отличают и «Эпистемологическое предисловие» к работе о барочной драме.
Использованное Беньямином заглавное понятие «эпистемологии» определенно соотносится с преобладающей в культуре в 1925 году трактовкой современной философии как теории познания. Полностью в духе первого и якобы ключевого вопроса Канта: «Что я могу знать?» Вместо того чтобы прямо ответить на этот вопрос, Кант в своей «Критике чистого разума» (1781) – и в этом состояла эпохальная гениальность его подхода – счел уместным для начала тщательно проверить условия и границы самóй человеческой способности познания.
«Эпистемологическое предисловие» Беньямина, однако, есть не очередное упражнение
В диссертации Беньямина речь идет в первую очередь не об анализе «формы барочной драмы» и ее вероятного происхождения, а о замаскированной под литературоведческий анализ фундаментальной критике той «драмы», в которую на его глазах превратилась вся современная философия. Поэтому вполне логично, что в предисловии речь идет не о выявлении истинных