Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 35)

10 февраля 1925

Дорогая фройляйн Арендт!

Между нами всё должно быть предельно ясно и чисто. Лишь тогда мы будем достойны того события, каким оказалась наша встреча. То, что Вы стали моей ученицей, а я – Вашим учителем, есть только внешняя причина того, что произошло с нами. Я никогда не смогу обладать Вами, но Вы отныне часть моей жизни, и пусть она развивается подле Вас[182].

«Фройляйн», к которой так беззащитно и откровенно обращается Хайдеггер, – это Ханна Арендт. На тот момент ей восемнадцать лет, она уроженка Кёнигсберга, студентка, изучающая греческий язык, философию и богословие Нового Завета. Уже вскоре по приезде в Марбург осенью 1924 года Арендт и в студенческом кругу воспринимается как своего рода событие и сенсация. И не только по причине ее исключительной красоты и экстравагантной, подчеркнуто яркой манеры одеваться. Подобно Хайдеггеру, который в 1923 году, вступая в должность, привел с собой из Фрайбурга, по его собственному выражению, целую «ударную группу» студентов и аспирантов, интеллектуально выдающаяся студентка Ханна Арендт сумела подвигнуть большую группу друзей и однокашников – как их духовный лидер и глава – перебраться вместе с нею из Берлина в Марбург, чтобы там собственными ушами и глазами убедиться в том, о чем студенты-философы шептались уже по всей республике: что в Марбурге появился некий новый блестящий ум, у которого можно «заново научиться мыслить». Это был пророк бытия Мартин Хайдеггер.

В центре бытия

Существенная характеристика хайдеггеровского присутствия (Dasein) заключается в том, что оно не знает и не может знать множественного числа. У него оно всегда только единичное, отделенное или, как он говорит, «всегда-мое». Если оно вправду хочет освободиться и взять себя в руки, оно может сделать это только собственными силами. И вдруг появляется другое здесь-бытие, «ты», и при первой же встрече в приемные часы в ноябре 1924-го одним-единственным взглядом врывается в глубину его существа. А он врывается в это «ты». Неудивительно, что выдающийся молодой философ оказывается поначалу не в состоянии справиться с этим событием. Вероятно, не в последнюю очередь потому, что, как Хайдеггер пишет в письмах к своей новой любви, никто не может знать, чтó любящее, вторгшееся «ты» способно натворить внутри собственного «я». Расколет собственное «я» изнутри? Тем самым отчуждая его от себя? Враждебно поглотит? Или, философски еще более фатально: обеспечит ему последнюю, вечно невопрошающую защищенность?

Всё это показалось вдруг конкретно возможным. Потому что Мартин любит Ханну, как еще никогда в жизни никого не любил. Этой весной он твердит ей об этом в почти ежедневных письмах: мне явилось нечто новое, великое «ты», в центре моей самости, моего бытия.

В жизни быстро находятся практические решения вполне классического свойства: Хайдеггер планирует встречи с величайшей осмотрительностью. Разумеется, прежде всего, чтобы защитить Ханну. Они уговариваются держать связь, включая свет в окне, а еще при помощи пометок мелом на любимой скамейке в парке. Арендт следует за Хайдеггером на лекции и ждет, скажем, двумя трамвайными остановками дальше или в провинциальных трактирах в нескольких километрах за городом[183]. Всё как обычно в подобных обстоятельствах.

Ханна Арендт. 1927

Мартин Хайдеггер. Около 1922

С самого начала обоим ясно, что они «никогда не будут полностью обладать» друг другом – по крайней мере, в смысле буржуазного брака. Хайдеггер вообще не думает и никогда не упоминает о возможности развода с женой, Эльфридой. Но и о разрыве отношений с Ханной тоже не помышляет. Слишком велико притяжение, слишком увлекает эротический дурман. Омут любви, который приводит на грань потери себя, в первую очередь, юную студентку Ханну Арендт. В длинном аллегорическом письме-признании, которому она дает название «Тени», Арендт рассказывает Хайдеггеру о головокружительном конфликте, разыгрывающемся у нее в душе. С одной стороны, благодаря этой любви она чувствует себя освобожденной от темной изоляции и неподлинности, ей кажется, что ее собственное Dasein наконец покинуло пещеру и вышло на свет дня. С другой стороны, она испытывает серьезные сомнения, удастся ли ей когда-нибудь и вправду найти себя под одурманивающим влиянием этого демона.

Тяжесть мышления

Философское ощущение Хайдеггера в эти весенние дни тоже постоянно колеблется между свободой и скованностью: «Знаешь ли, ведь это самое трудное, что выпадает на долю человека. Для всего прочего имеются разные пути, помощь, границы и понимание, а здесь самое главное – быть в любви = быть втиснутым в наиподлиннейшее существование»[184]. Примечательные слова, особенно по сравнению с письмами, которые Хайдеггер в минувшие годы писал жене. В них он твердил, что самое тяжкое и самое важное в его экзистенции – философствование. Теперь это сама любовь. Отношения с Арендт вынуждают Хайдеггера к новой, диалогической форме подлинности. Однако если его философия хочет продолжить свое существование, как раз этого быть не должно.

Вот почему уже спустя считаные недели он в письмах изобретает для себя философскую трактовку происходящего и навязывает ее Арендт: именно пережитый конфликт есть гарантия подлинного самораскрытия. Именно вторжение Другого есть самое что ни на есть подлинное освобождение. Именно типичное для любви чувство беспомощного оставления-всего-на-самотек представляет собой свидетельство высочайшей решимости. Иными словами: вместо того чтобы признать полную, расщепляющую Dasein мощь испытанного вторжения, Хайдеггер упорно старается найти диалектические пути, позволяющие отвести ей место в рамках его философии радикального одиночества. Во имя своего экзистенциального идеала героической подлинности он отказывает опыту «ты» в последнем признании. Его самого это как будто бы удовлетворяет. Но любящего его молодого философа, Ханну Арендт, – нет. Не предупреждая Хайдеггера, она уже летом 1926 года покидает Марбург, уезжает в Гейдельберг, чтобы там приступить к работе над докторской диссертацией под руководством Карла Ясперса. Выбранная ею тема – «Понятие любви у Августина». Особый интерес Арендт при этом проявляет к вопросу, какую роль опыт любви играет для существ, чье бытие всегда и неизменно соотносится с существованием других. Фактически, это переворачивание исходной точки Хайдеггера[185].

Amor mundi

Диссертация Арендт, которую она завершает в 1928 году (стало быть – в то время, когда порой еще тайком встречается с Хайдеггером), обозначает начало ее собственного философского пути, своеобычность и значение которого не умаляются сохраняющейся его глубокой связью с хайдеггеровским творчеством. С этого момента философствование Арендт отличается способностью нащупывать, прояснять и разрабатывать все те сопряженные с событием «ты» экзистенциальные аспекты, к которым Хайдеггер в обители своего мышления должен остаться слеп, если не хочет рискнуть полным изгнанием и бездомностью. Но как раз в такой роли всю жизнь будет видеть себя Арендт: в роли «девушки с чужбины», чье мышление спасительно врывается в чужие дома и футляры, открывая их изнутри, как спустя годы после войны напишет она Хайдеггеру. Как метко формулирует биограф Хайдеггера Рюдигер Сафрански:

На идею «пред-приближения-к-смерти»[186] она ответит философией рожденности; на экзистенциальный солипсизм, рассуждения о том, что «присутствие вообще определяется через всегда-мое (Jemeinigkeit)» – философией плюральности, на критику состояния зависимости от мира обезличенных людей, Man, – любовью к миру, «amor mundi». Хайдеггеровскому просвету она противопоставит философски облагороженную «публичность»[187].

В противоположность Мартину Хайдеггеру Ханна Арендт философски справится с событием их общей любви. Хайдеггер же никогда не найдет существенного места в своем мышлении для демонического вторжения «ты», которое в письмах к Ханне именует экзистенциальным освобождением. Диалогический изъян, который весьма тяготит и ограничивает его философию, а равно и следующий за нею экзистенциализм.

То есть влюбленный Хайдеггер никогда не преодолеет Арендт. Но для Арендт Хайдеггер – кстати, именно таковы его надежды в ранних письмах – с 1925 года становится истоком собственного ее пути.

Лечение голодом

В разгар кризисной немецкой осени 1923 года докторант Вальтер Беньямин тоже готов на крайность: «На всякий случай я решил подготовить рукопись, то есть лучше уж пусть меня с позором прогонят, чем я сам отступлю»[188], – пишет он в конце сентября в письме Флоренсу Кристиану Рангу. Так или иначе, после двух с лишним лет поисков и скитаний Беньямин располагает как четкой темой, так и факультетом, который, по меньшей мере, может быть, примет его работу. Пользуясь энергичной протекцией двоюродного деда, тамошнего профессора математики Артура Морица Шёнфлиса, а также друга семьи социолога Готфрида Заломон-Делатура, он провел всю весну 1923 года во Франкфурте, приобщаясь к университетской жизни. Надежда Беньямина, что уже готовое эссе об «Избирательном сродстве» Гёте будет принято в качестве диссертации, быстро оказывается иллюзорной, однако его старания успешны хотя бы в том смысле, что ему удается привлечь на свою сторону литературоведа и германиста Франца Шульца, в качестве покровителя и куратора: Шульц предлагает ему написать работу на тему «Форма барочной драмы», причем особое внимание уделить так называемой Силезской школе. Тема для Беньямина не самая желанная, поскольку он недостаточно знаком и с соответствующим периодом – конец XVII века, – и с соответствующими произведениями и авторами. Вместо быстрого прорыва предстоит вспахать совершенно новое тематическое поле и прочитать огромное количество литературы.