Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 34)
По возвращении в Гамбург Кассирер срочно шлет в Кройцлинген новые библиографические ссылки и источники по проблеме эллипса, а Варбург в тот же вечер, когда Кассирер уехал, садится за стол, чтобы в письме «руководству лечебного учреждения „Бельвю“» просить разъяснений касательно
‹…› отношения господ врачей к симптому возобновляющейся научной работы как субъективного целительного фактора. ‹…› Быть может, это не слишком громкое заявление – быть может, Кассирер говорил с Вами об этом: я мог бы набросать действительно приемлемый метод культурно-психологического понимания истории[175].
Варбург желает теперь только одного – вернуться в свою Библиотеку и впервые за много лет чувствует в себе для этого достаточно сил. Уже в августе 1924 года врачи дают согласие. В день отъезда, 12 августа, Бинсвангер записывает:
В борьбе со своими демонами Варбург снова обрел опору и надежность. Он, конечно, отнюдь не избавился от глубинного страха смерти, однако перестал быть его рабом. Идеальная ситуация для последовательного анализа своего собственного бытия-в-мире. Любая другая форма успокоения была бы ложной и фатальной. Во всяком случае, так видится Мартину Хайдеггеру осенью 1924 года, незадолго до того, как и его существованием завладел новый, дотоле неведомый ему демон.
Веймар шатается
Первая профессорская осень в Марбурге проходит для Хайдеггера в разлуке с семьей. Найти квартиру оказывается невероятно трудно. Причиной тому, не в последнюю очередь, наплыв беженцев из оккупированной французскими войсками Рурской области – вот почему по распоряжению властей в Марбурге тамошнее и без того скудное жилье отдают бездомным семьям. Одновременно обостряется финансовый кризис. За считаные часы покупательная способность выплаченного жалованья уменьшается вдвое, если в финчасти университета вообще хватает денег на выплату. В конце октября 1923 года Хайдеггеру все-таки удается перевести домой «трижды по двадцать миллиардов». Он спешно справляется у Эльфриды, пришли ли деньги во Фрайбург.
Многим кажется, что по-настоящему война проиграна только теперь. В городах царит голод. Результат – бунты и мародерство. Веймарская республика этой осенью на грани коллапса. В сентябре Бавария объявляет чрезвычайное положение и под водительством консерватора Густава фон Кара, по сути дела, устанавливает диктатуру. Другие части республики, как, например, новые земли Тюрингия или Саксония, грозят последовать ее примеру. В крупных городах коммунистические бригады и националистические добровольческие отряды целыми днями ведут уличные бои. Фактически идет гражданская война. Государство почти не способно действовать, оно утратило монополию власти.
В конце сентября рейхсканцлер Густав Штреземан из национал-либеральной Немецкой народной партии (ННП) в свою очередь объявляет чрезвычайное положение. Вопрос лишь в том, к чему это приведет.
Однако в первую очередь революция закипает в Баварии. Ситуация резко обостряется 8 ноября 1923 года в мюнхенском погребке «Бюргерброй», когда Адольф Гитлер при поддержке численно превосходящих сил своих штурмовиков пистолетным выстрелом в потолок обрывает речь фон Кара. Он вынуждает его бежать из зала и призывает присутствующих – следуя славному примеру Муссолини и его фашистского движения в Италии – к «походу на столицу». Тысячи людей на следующий день откликаются на призыв Гитлера. Однако демарш заканчивается уже через несколько километров, в центре Мюнхена. Мобилизованная фон Каром земельная полиция получает приказ открыть огонь и стреляет в марширующую толпу. Двадцать человек убиты, Гитлеру удается бежать в санитарной машине.
Штреземан в Берлине пока не сдается. Чтобы остановить инфляцию, его правительство всего неделей позже вводит рентную марку. Маневр, который, к всеобщему удивлению, оказывается успешным и обеспечивает заметную стабилизацию общего положения. К Новому году французы объявляют об уходе из Рура. Веймарская республика вновь спасена. Однако некоторые политические силы именно в этом и видят настоящую катастрофу.
Прочные оплоты
В начале 1924 года и у Хайдеггеров положение заметно стабилизируется. Наконец-то найдена квартира поблизости от коллеги-профессора Николая Гартмана, правда не идеальная и, увы, без сада, но уже в январе семья радостно воссоединяется на новом месте. Марбург – уже по звучанию напоминает Фрайбург. Только горы там не такие высокие, склоны не такие крутые, церкви не такие солидные, а улицы не такие уютные. Любовь, конечно, не с первого взгляда, но Хайдеггеры вполне уютно чувствуют себя в знакомой провинциальной обстановке.
И в самом университете – в ходе предшествующих десятилетий Герман Коген, Пауль Наторп и Эрнст Кассирер сделали его оплотом неокантианства – Хайдеггер вместе со своим «штурм-отрядом» получает в первый год положительный отклик. Список студентов, которых он привлекает на свою сторону, читается как «Who is Who» послевоенной немецкой философии и философской публицистики: Ганс-Георг Гадамер, Герхард Крюгер, Карл Лёвит, Вальтер Брёккер, Ханс Йонас, Лео Штраус…
В первые сумбурные месяцы Гадамер – особая опора для Хайдеггера, ведь он коренной марбуржец, его родители пользуются в городе большим уважением, а потому весьма полезны при совершении множества малых и больших покупок. Хайдеггер находит философского единомышленника в лице евангелического теолога Рудольфа Бультмана. Для самого же Бультмана, находящегося под влиянием Кьеркегора и Ясперса, важно отыскать в творчестве Хайдеггера истинную экзистенциальную мощь христианства – далекую от всех мифов и ложной учености, а равно и от всех институциональных рамок и принуждений. Бультман тоже стремится демистифицировать христианство. Хочет показать человеческое существование во всей его абсурдности и наготе, заставив его таким образом почувствовать силу освобождающего христианского послания[177]. Именно этого желает и бывший церковный философ Хайдеггер – только без христианского обета спасения.
Быть событием
Заглянуть в фундаментальную бездну своего «я» индивиду позволяет, как всё более отчетливо понимает Хайдеггер в первые марбургские месяцы, прежде всего постоянно присутствующее в экзистенции осознание смертности. Разумеется, человек не может обрести собственное спасение извне, откуда-то еще, как обетованное или даже откровенное, оно обретается только из открытого, а потому всегда сопряженного со страхом взгляда в бездну собственной конечности. В итоге для человеческого бытия существует лишь один действительно неизбежный, мало того, непреложный факт – близящаяся смерть, в любой момент присутствующая как реальная возможность. Христианская вера обещает навечно избавить каждого человека от этой бездны. Но, с точки зрения Хайдеггера, именно это и делает ее весьма сомнительной.
Итак, и для Бультмана, и для Хайдеггера в их марбургский период важно проложить каждому индивиду путь к решению в исключительном смысле – как первый шаг к свободному, подлинному способу существования. Близость двух философов, а равно их различия, заметны каждому. Такое философско-теологическое сочетание действует на молодых слушателей обоих факультетов прямо-таки электризующе. В Марбурге 1924 года что-то в духовном плане приходит в движение. Вскоре об этом начинают говорить и студенты. Не только в ближнем окружении, но всюду – до Берлина и дальше.
Интенсивность, которую Хайдеггер ищет в мышлении и как наставник умеет создать, не терпит обнадеживаний и содействий. Здесь любой компромисс неизменно выглядит леностью. Леностью мысли. Хайдеггеровской мобилизации «ужаса», а равно «пред-приближению присутствия» (Dasein) к своему «вперед-себя», как он формулирует летом 1924-го перед студентами, присущ, пожалуй, и компенсаторный момент. Ему тридцать пять лет, он женат, имеет двоих детей, находится в расцвете жизни и творчества. И всё же в глубине души совершенно отчетливо сознает, что в противоположность подавляющему большинству своих сверстников никогда не ощущал на себе пограничного опыта близости смерти, конкретного бытия-к-смерти. Однако в помещении словно пробегают искры, когда он в придуманной персонально для него экипировке – узких бриджах и длинном сюртуке (наполовину национальное одеяние, наполовину обычный костюм) – входит в аудиторию, начинает говорить тихо, почти шепотом, глядя в окно, без конспекта и заметной подготовки, всё глубже и глубже погружаясь в философствование. Этот человек и есть то событие, которым он хочет быть.
Ты, демон[178]
Только в зимнем семестре 1924–1925 года он впервые испытывает на себе то, о чем до сих пор только с увлечением говорил и писал. «Нечто демоническое охватило меня, – признается он себе (и не только себе) 27 февраля 1925 года. – Ничего подобного со мной еще никогда не случалось»[179].
Однако здесь Хайдеггер имеет в виду вовсе не познание ужаса или близости смерти, о которых рассуждает на лекциях, и не соотнесенное