Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 32)

4.12. Суждения могут представлять реальность в ее полноте, но не могут представлять то общее, что они должны иметь с реальностью, чтобы обладать способностью ее представлять, – логическую форму.

Чтобы представлять логическую форму, мы должны вынести суждения куда-то за пределы логики, то есть за пределы мира.

4.121. Суждения не могут отображать логическую форму, она отражается в них, как в зеркале.

Что находит свое отражение в языке, язык не может представлять.

Что выражает себя в языке, мы не можем выразить посредством языка.

Но как раз последнее Огден и пытался сделать с помощью своей каузальной теории значения. Хотел выразить посредством языка то, что выражает себя в языке. Тем более что, по убеждению Витгенштейна, вообще невозможно исходить ни из причинности, ни из законов причинности как пригодных категорий, объясняющих нашу связь с миром.

6.36. Если существует закон причинности, он может быть выражен следующим образом: существуют законы природы.

Но, конечно, нельзя сказать: это проявляет себя.

Вероятно, со сходным раздражением Витгенштейн во время своего венского отпуска, то есть самое позднее в августе 1923 года, услышал, что теперь его «Трактат» и в здешнем университете стал источником вдохновения для семинаров и научных дискуссионных кружков (впоследствии один из них прославится под именем «Венского кружка»). Венская группа мечтает спасти и исцелить общество, приведя его к строгому естественнонаучному мировоззрению. Что как раз противоречит главной идее Витгенштейна, ведь для него чистое естественнонаучное мировоззрение есть лишь очередной ошибочный путь, на который встала современная эпоха, опирающаяся в своей якобы свободной от ценностей и просвещенной ясности на чрезвычайно стойкие недоразумения.

Как ни тяжело ему было прорабатывать эту окаянную книгу еще раз, тезис за тезисом, – кое-что прояснить всё же следовало. Причем в 1923 году по-настоящему мучительная для Витгенштейна жизненная проблема заключалась определенно не в том, что он не понят как философ и, наверное, таким и останется, но в отсутствии друзей, в растущей изоляции и одиночестве. На этом фоне он воспринимает приезд Рамсея в Пухберг прежде всего как шанс прозондировать возможности того или иного способа вернуться в Англию. Пусть даже придется заплатить за это крайне высокую – с его точки зрения – цену, вновь включившись в тамошнюю академическую жизнь. Так или иначе, вундеркинд Фрэнк Рамсей, равно опекаемый всеми ключевыми кембриджскими фигурами – Муром, Расселом, Кейнсом, – начиная с октября 1923 года действует как английский эмиссар Витгенштейна. Первая его задача – выяснить, может ли он как давний студент, а ныне автор «Трактата», рассчитывать в Кембридже на завершение образования. «С Кейнсом я пока не встречался, чтобы спросить насчет Вашего завершения», – в телеграфном стиле сообщает Рамсей в октябре 1923-го в Пухберг. Уже месяцем позже имеется более конкретная информация:

Дорогой Витгенштейн!

Большое спасибо за Ваше письмо.

У меня для Вас хорошие новости. Если Вы хотите посетить Англию, на расходы Вам будут предоставлены пятьдесят фунтов стерлингов (что равно 16 000 000 крон). Так что, пожалуйста, приезжайте. ‹…› Я спросил Кейнса насчет Вашей проблемы, и, судя по всему, дело обстоит следующим образом. Правила изменились, так что степень бакалавра гуманитарных наук получают уже не на основании шести триместров учебы и диссертации. Теперь Вы можете после трех лет учебы и представления диссертации получить степень доктора философии. Если бы Вы проучились здесь еще год, то, вероятно, могли бы получить разрешение зачесть два прежних года и таким образом получить степень доктора философии[168].

Предоставленные Витгенштейну пятьдесят английских фунтов, составлявшие тогда в пересчете 16 000 000 австрийских крон, пожертвовал сам Кейнс, который, однако, пожелал остаться анонимом, поскольку опасался, что в противном случае Витгенштейн незамедлительно откажется принять деньги. И Витгенштейн действительно вполне прозрачно намекает Рамсею, что никоим образом не примет никаких подачек или пожертвований. Да и официальное завершение учебы или какое-либо иное документальное подтверждение его философской квалификации для него – не самое главное. Об этом узнаёт и Кейнс, который после двенадцати с лишним месяцев молчания всё же садится за стол, чтобы пригласить в Англию их весьма непростого общего друга. Эта переписка заслуживает обширного цитирования:

29 марта 1924

Гордон-сквер, 46 Блумсбери

Дорогой мой Витгенштейн!

Минул целый год, а я так и не ответил на Ваше письмо. Мне очень стыдно, но дело не в том, что я не думал о Вас, наоборот, мне хотелось непременно вновь выказать Вам свою дружбу. Причина в том, что, прежде чем написать Вам, я хотел попытаться хорошенько понять Вашу книгу. ‹…› По-прежнему не знаю, что сказать по поводу Вашей книги, кроме того, что, по моему ощущению, это работа чрезвычайно важная и гениальная. Верно мое ощущение или нет, но факт есть факт: с момента написания она главенствует во всех основополагающих дискуссиях в Кембридже.

Отдельным пакетом я послал Вам книги, которые написал после войны. ‹…› Я был бы необычайно рад снова встретиться с Вами и побеседовать. Вероятно, у Вас есть возможность приехать в Англию?

С искренней симпатией, преданный Вам Дж. М. Кейнс.

‹…› Я бы сделал всё, что в моих силах, чтобы облегчить Вам продолжение работы[169].

Но здесь, как раз потому, что пишет необычнайно вежливо и осторожно, Кейнс промахивается с нужным тоном, а главное, с решающим делом Витгенштейна. В июле 1924-го Витгенштейн отвечает:

Дорогой Кейнс,

Ужасно Вам благодарен за Ваше письмо от 29 марта и за присланные книги. Я так долго откладывал ответ, потому что не мог решить, писать ли Вам по-английски или по-немецки. ‹…› Итак: прежде всего хочу еще раз поблагодарить Вас за книги и за Ваше любезное письмо. Поскольку я очень занят и мой мозг совершенно невосприимчив ко всему научному, то прочитал я только одну из книг («The Economic Consequences [of the Peace]»). Она очень меня заинтересовала, хотя в этом предмете я, конечно, почти ничего не понимаю. Вы пишете, можете ли что-нибудь сделать, дабы вновь обеспечить мне возможность научной работы: нет, в этом деле ничего сделать нельзя; ведь меня самого уже не сильно тянет к такому занятию. Всё, что я действительно хотел сказать, я сказал, и на том источник иссяк. Звучит странно, но так оно и есть. – Охотно, очень охотно я бы Вас повидал; и мне известно, что Вы любезно обеспечили мне средства на пребывание в Англии. ‹…› Но когда я думаю о том, чтобы действительно воспользоваться Вашей добротой, меня одолевают сомнения: что мне делать в Англии? Приехать лишь ради того, чтобы повидать Вас и всячески развеяться? То есть приехать лишь ради любезности? Я, конечно, вовсе не хочу сказать, что не имеет смысла быть любезным – коль скоро я бы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО мог быть любезным – или пережить нечто приятное, коль скоро это действительно будет нечто ОЧЕНЬ приятное.

Но сидеть в комнате и каждый второй день пить с Вами чай или что-нибудь в этом роде было бы недостаточно приятно. Ведь тогда за эту маленькую приятность мне придется мириться с бо́льшим уроном – видеть, как мои короткие каникулы тают, словно фантом. ‹…› Конечно, пребывание у Вас намного приятнее одиночества в Вене. Но в Вене я, по крайней мере, могу собраться с мыслями, и хотя мои мысли не стоят того, чтобы их собирать, они всё же лучше простого развлечения. ‹…›

Мы не виделись одиннадцать лет. Не знаю, изменились ли Вы за это время, но я-то сам наверняка ужасно изменился. К сожалению, должен сказать, я не стал лучше, нежели раньше, но стал другим. И потому при встрече Вы, вероятно, обнаружите, что тот, кто приехал в гости, в сущности, не тот, кого Вы хотели пригласить. Даже если мы сможем объясниться, нет никакого сомнения, что одна-две легких беседы не достигнут цели, и результатом нашей встречи будут, с Вашей стороны, разочарование и отвращение, а с моей – отвращение и отчаяние. – Будь у меня в Англии определенная работа – хотя бы подметание улиц или чистка сапог, – я бы с радостью приехал, и тогда со временем приятность установилась бы сама собой. ‹…›

С сердечным приветом!

P. S. Кланяйтесь Джонсону, если увидите его[170].

Стало быть, пока что Витгенштейн в Кембридж не возвращается. Однако в этих письмах уже раскрывается то главное противоречие, которое все следующие годы, вплоть до настоящего возвращения – а фактически и долгое время после, – будет постоянно отягощать взаимные надежды: Витгенштейн хочет вернуть себе друзей, а Кембриджская группа – своего эпохального философского гения. Ради этого она готова сделать всё, что в ее силах. Да и Витгенштейн проявляет удивительную гибкость. Он согласился бы даже вернуться к философии. В конце концов, всё лучше, чем сидеть в пухбергской келье и ждать, пока одинокий рассудок совсем покинет его.

Гостеприимство

Само собой разумеется, что в Библиотеке Варбурга Кассирер лично сопровождает своего гостя, приехавшего из Марбурга и только что назначенного профессором. Накануне вечером, 17 декабря 1923 года, Хайдеггер по приглашению гамбургского отделения Кантовского общества, которое возглавляет Кассирер, выступил с лекцией о задачах и путях феноменологических исследований. Учитывая редкостные сокровища в шкафах и на стеллажах, теперь можно углубить начатый накануне вечером разговор. Конечно, Кассирер согласен с главным тезисом своего гостя: нельзя целиком и полностью оставлять вопросы об основах человеческой связи с миром эмпирическим наукам – таким, как психология, антропология или биология. В конце концов, например, понятийная форма мифа как предшествующий по времени способ культурного постижения действительности определяется фундаментально иными категориями и допущениями, нежели форма научной картины мира.