Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 31)
Идиот
Желанного внутреннего покоя, а тем паче жизненного счастья Людвиг Витгенштейн и в Пухберге не найдет. В узком школьном и деревенском сообществе он остается аутсайдером, о котором ходят самые странные толки. От деревенского святого до деревенского дурачка, как известно, всего один шаг. Для одних он «барон» или «богатый барин», другие же рассказывают, что «он добровольно отказался от всех своих богатств». Третьи, наконец, утверждают, будто Витгенштейн получил на фронте ранение в голову и «пуля до сих пор сидит у него там, причиняя сильнейшую боль»[157]. Всё это не вполне правда и не вполне ложь. Однако по-настоящему своим человека с такими качествами окружение признать не может. Словно монах, которым он вообще-то и хотел стать, Витгенштейн живет в убогой, нештукатуреной комнатушке, где всей мебели только кровать, стул да стол. Его прибежище – он придает этому огромное значение – должно быть свободно от всех удобств, от так называемых достижений современной цивилизации. И одежда его, состоящая на этом этапе из кожаной куртки, кожаных брюк с обмотками и тяжелых горных башмаков, прекрасно удовлетворяет этому принципу. А то, что он никогда не приспосабливает ее к погодным условиям, да и вообще не меняет, коллеги далеко не всегда одобряют. Сам он брюзжит. Народ шушукается.
Если участившимися бессонными ночами, глядя из окна своей комнаты на звездное небо Пухберга, Витгенштейн размышляет о немногих периодах, когда был счастлив, то все эти воспоминания ведут в Англию, в довоенные студенческие годы. Там у него были не только настоящие друзья по духу, но и любовь всей жизни в лице Дэвида Пинсента. Памяти друга, погибшего в годы войны при испытательном полете, Витгенштейн даже посвятил свой «Трактат». Когда-то он вместе с Пинсентом объехал на пони Исландию и жил в Норвегии в уединенной хижине. Вместе с ним он ощутил возможный смысл жизни.
Уже летом 1920 года Витгенштейн пишет о своей неизбывной печали по утраченной любви: «Я уже не в состоянии заводить новых друзей, а старых теряю. Это ужасно печально. Почти ежедневно я думаю о бедном Дэвиде Пинсенте ‹…› Он унес с собой половину моей жизни. А другая половина пойдет к черту»[158]. Теперь, три года спустя, даже дружба с Расселом умирает, как оба поневоле признаются себе минувшим летом после последней – неудачной – встречи в Инсбруке. Витгенштейново нравственное чувство особенно возмущает развод Рассела и его долгий «необузданный» роман с Дорой Блэк, узаконенный лишь незадолго до рождения сына, тогда как Рассел всё меньше понимает ханжеский мистицизм своего гениального ученика.
It’s complicated[159]
Витгенштейн отчетливо видит, что ему грозит потеря последних связей в его жизни. И при всей решимости, с какой он ступил на радикально новый путь, эта перспектива причиняет боль. Страхи утраты делают его еще более сложным и ранимым в общении, как показывает письмо Джону Мейнарду Кейнсу, датированное весной 1923 года:
Дорогой Кейнс!
Большое спасибо, что Вы прислали «Reconstruction in Europe»[160]. Мне, конечно, было бы приятнее получить хоть строчку от Вас лично, где было бы написано, как Вы поживаете и т. д. Или Вы слишком заняты, чтобы писать письма? Думаю, нет. Видитесь ли Вы с Джонсоном? Если да, то передайте ему от меня сердечный привет. Я был бы рад услышать и о нем (не то, что он имеет сказать о моей книге, а что он может сказать о себе самом).
Итак, если пожелаете снизойти, напишите как-нибудь.
Искренне Ваш
Тон, отнюдь не вызывающий желания ответить. К тому же у Кейнса в это время действительно работы невпроворот: вестник грозящей катастрофы, в послевоенные годы он становится самым влиятельным экономистом во всем мире. Как он, будучи членом британской делегации, предупреждал на мирных переговорах в Версале, а в 1919 году предсказывал в своей книге «The Economic Consequences of the Peace»[162], гиперинфляция ведет Германию и Австрию на край политической пропасти. Судьба континента снова поставлена на карту. Грозят новые вооруженные столкновения между Францией и Германией. Революционная Россия, возглавляемая тяжело больным Лениным, охвачена гражданской войной, последствия которой никто предсказать не может. Кейнс консультирует английское правительство, отстаивает свои убеждения как публицист, к которому прислушивается весь мир, и между делом читает лекции по экономике в кембриджском Кингз-Колледже. Пока Витгенштейн обучает своих пухбергских учеников четырем действиям арифметики, Кейнс заседает с сильными мира сего в конференц-залах, разъясняя им базовую экономическую динамику, которой они преступно пренебрегли. Витгенштейн каждодневно борется за то, чтобы сохранить здравый рассудок. Кейнс – за то, чтобы поставить континент на новый экономический фундамент. Витгенштейн вместе с Рудольфом Кодером играет Моцарта в пухбергской подсобке. Кейнс в выходные, за земляникой и «Пиммзом», обсуждает форму этого и кое-каких других возможных миров опыта с давними кембриджскими друзьями по группе Блумсбери – в том числе с Вирджинией Вулф, ее мужем Леонардом, писателями Эдвардом Морганом Форстером и Литтоном Стрейчи.
Весной 1923 года экзистенциальный тупик Витгенштейна сужается всё больше. Надо что-то делать, если он не хочет окончательно растерять дорогие ему связи. Есть еще тот молодой, явно необычайно одаренный математик, который так образцово перевел его «Трактат» с немецкого на английский. Чарлз Кей Огден, составитель серии, в которой выпущена книга Витгенштейна, отзывался о нем самым превосходным образом. Как же его звали?
Дорогой господин Рамсей!
Недавно я получил письмо от господина Огдена, который пишет, что в ближайшие месяцы Вы, возможно, приедете в Вену. Поскольку Вы так превосходно перевели «Трактат» на английский, Вы, безусловно, сможете перевести и письмо, поэтому продолжу я по-немецки ‹…›[163].
Немецкий текст этого письма, датированного весной 1923 года, не сохранился, но содержал он, по-видимому, что-то вроде приглашения для Рамсея при случае посетить его, Витгенштейна, в Пухберге у Шнееберга[164]. Уникальная возможность для двадцатилетнего Фрэнка Рамсея, отпрыска почтенного академического семейства из Кембриджа. Вдвоем с Витгенштейном проработать весь «Трактат» – ту самую работу, которая уже через считаные недели после публикации заворожила и взбудоражила талантливую молодежь его университета. В сентябре 1923 года возможность осуществляется. Рамсей едет в Пухберг и на протяжении двух недель ежедневно после окончания школьных уроков по четыре-пять часов кряду штудирует с Витгенштейном его книгу – фразу за фразой. Чего ожидает Рамсей, вполне понятно. А вот мотивы Витгенштейна менее ясны. Рамсей сообщает матери о ходе визита:
Ужасно, когда он спрашивает: «Ясно?», а я отвечаю: «Нет», и он говорит: «Черт побери, какой же
Всего несколько дней спустя Рамсей шлет издателю «Трактата» Огдену открытку почти противоположного содержания:
Каждый день с двух до семи часов В. разъясняет мне свою книгу. Необычайно полезно; он, кажется, получает удовольствие, и мы прорабатываем за час примерно одну страницу. ‹…› Он очень заинтересован, хотя его ум, как он говорит, уже не гибок и он никогда уже не сможет написать еще одну книгу. ‹…› Он очень беден и влачит жалкое существование, имея здесь одного-единственного друга – большинство коллег считают его слегка сумасшедшим[165].
Рамсей, полноватый, бледный молодой человек с круглым лицом, в никелевых очках, со всей его беззаботностью, любопытством и не в последнюю очередь явным интеллектуальным блеском действительно видится Витгенштейну первым по-настоящему понятливым читателем «Трактата». То есть и для Витгенштейна эта встреча – уникальный шанс и опыт, совокупный потенциал которого, вероятно, полностью открылся ему лишь в эти две сентябрьские недели 1923 года. В конце концов, восприятие его труда в узких философских кругах, ориентированных прежде всего формально и логицистически, идет полным ходом, причем, насколько может видеть Витгенштейн, совершенно превратным образом.
Так, не кто иной, как Витгенштейнов издатель, литератор, языковед и философ Ч. К. Огден, выпустил весной 1923 года вызвавшую большой резонанс книгу под названием «The Meaning of Meaning»[166]. Полагая, что воспринял главные идеи Витгенштейна, он стремится разъяснить основы языкового значения. В феврале 1923 года Огден с гордостью посылает свою книгу в Пухберг, а в марте получает от Витгенштейна следующий ответ:
‹…› Я прочитал Вашу книгу и хочу со всей откровенностью сообщить, что, на мой взгляд, Вы неверно поняли подлинные проблемы, над которыми, например, работал я (независимо от того, правильно ли мое их решение или нет)[167].
Предложение Огдена (по сей день популярное в философии языка) разрешить загадку лингвистического значения при помощи категориии причинности и сознательной отсылки говорящего к обозначаемому объекту, совершенно, по мнению Витгенштейна, ошибочно, чтобы всерьез рассматривать его как возможный ответ. Разве Витгенштейн не показал со всей ясностью, что о подлинном смыслообразующем отношении между логической структурой суждения и логическим устройством мира нельзя ничего осмысленного ни сказать, ни тем более выяснить? Надо просто принять их как исходную данность, которой, в лучшем случае, можно просто удивляться.