Вольфрам Айленбергер – Время магов. Великое десятилетие философии. 1919-1929 (страница 29)

Спасительная трансценденция

Здесь, однако, при всей сознательно искомой Беньямином понятийной близости к экзистенциальному прыжку в истинную свободу, кроется существенная разница. Прыжок Хайдеггера решительно отрекается от всякой формы потусторонности, трансцендентности, а тем самым и от всякой религии. Освобождения от установок ложного (буржуазного) существования, от фальшивых (аристотелевско-картезианских) основ современного субъекта конечное Dasein может достичь лишь изнутри самого себя. «Философия, – недвусмысленно утверждает Хайдеггер в 1922 году, – принципиально атеистична». Прояснение собственной фактичности для самого себя – вот что должно свершиться в полном осознании собственной конечности (Хайдеггер говорит об «обладании предстоянием смерти»). В рамках собственной озабоченности ей не дозволен окольный путь в сферу по ту сторону этой конечности. Беньямин, напротив, совершенно ясно трактует прыжок любящих соседских детей – в полном согласии с настоящим и главным экзистенциалистским мыслителем прыжка, то есть Сёреном Кьеркегором, – как прыжок в веру в Бога, в веру в возможность избавления от полностью ложных альтернатив, выступающих неизбежным условием разрушения всякой посюсторонней экзистенции.

Это Гёте показал в новелле, когда в момент общей готовности к смерти Божьей волей возлюбленным подарена новая жизнь, вследствие чего прежние права теряют силу. Здесь он показывает, что жизнь любящих спасена в том смысле, что благочестивым предстоит брак; в этой паре он показал силу подлинной любви, которую не захотел показать в религиозной форме[149].

Для Беньямина в этом эссе всякое решение, которое вправду заслуживает такого названия, указывает на сферу потустороннего, трансцендентного: ведь «выбор естествен и может быть свойством даже стихии; решение же трансцендентно»[150]. При принятии решения в игре всегда задействовано нечто большее, нежели человек может и хочет. И в 1922 году это можно вполне справедливо записать на счет политической теологии Вальтера Беньямина. В его глазах Веймарская республика находится в том самом зловещем водовороте, в каком Гёте изображает свои супружеские пары. Спасения, истинного избавления из неразберихи здесь выборами уже не обеспечить. Вместо бесконечного и всё более безнадежного хождения к избирательной урне, требуется мужество совершить квазирелигиозный прыжок в новую систему, принять решение в пользу радикально новой формы мессиански спасенного совместного существования.

В чисто приватной сфере это не сработало уже с Юлой Кон. Она попросту не «прыгнула» к нему, Беньямину. И для мужественного самовысвобождения из буржуазно-амбициозных рамок академической карьеры ему в 1922 году опять-таки недостает ни сил, ни денег. Какая политическая форма правления требовалась Веймарской республике, чтобы по-настоящему выбраться из бурлящего водоворота, Беньямин тогда тоже не умел указать точно. Как, кстати говоря, и Хайдеггер. На этом фоне твердое желание Кассирера крепко держаться за свой образцово буржуазный, хотя, пожалуй, и достаточно бесстрастный брак с Тони приобретает собственный, отчетливо политический оттенок: только никаких жутко запутанных авантюр с революциями и гражданскими войнами, особенно во времена величайшей опасности и кризиса. Иначе станет только хуже!

А Витгенштейн? Что ж, он, как мы уже видели, идя по стопам Кьеркегора и Толстого, рискнул совершить свой прыжок в новую жизнь и отныне постоянно жить с последствиями этого решения.

Беспощадно

«Помолимся». Учитель благоговейно кладет на кафедру карманные часы, а по другую сторону – трость. Сплетает ладони, закрывает глаза и тихим голосом читает сорока ученикам и ученицам своего класса ежеутренние стихи:

Дух святой, сойди на нас, просвети нас в добрый час, чтобы мы вперед шагали, долг свой честно исполняли, то, что знаем, не забыли и легко добро творили[151].

Для него это священный ритуал. Вот и на этой неделе Витгенштейн будет опять рассказывать истории, «в которых борьба за религиозные убеждения заводила людей в крайне опасную ситуацию»[152]. Тогда загораются восторгом глаза, которые он обычно застенчиво прикрывает руками, оставляя на лбу глубокие метки от ногтей. Каждый ребенок понимает: этот учитель не такой, как другие в школе. Вот еще вчера он до тех пор лупил их одноклассника по голове его собственной тетрадкой, пока та не рассыпалась, и страницы не разлетелись по полу. Проступок мальчика заключался в том, что на вопрос Витгенштейна, где родился Иисус, он ответил: «В Иерусалиме»[153].

Изо дня в день Витгенштейн борется с задачей сохранить, во-первых, философски им познанное, а во-вторых, религиозно выбранное и при этом не охладеть в добрых устремлениях, не потерять самообладание, да и вообще всякий возможный смысл жизни.

Мне бы следовало обратить свою жизнь к добру и стать звездою на небе. Но я остался на земле и теперь мало-помалу угасаю. Моя жизнь, собственно говоря, стала бессмысленной и потому состоит лишь из ненужных эпизодов. Правда, окружение мое этого не замечает, да и не поймет; но я-то знаю, мне недостает чего-то основополагающего…[154]

Так он пишет в январе 1921 года своему другу Паулю Энгельману о первой учительской должности в горной деревушке Траттенбах. Между тем к ноябрю 1922-го он успел дважды сменить место работы и теперь надеется – или делает вид, что надеется, – найти в деревенской школе Пухберга хотя бы мало-мальски сносные условия.

Сомнение в смысле, а главное, в ценности своей собственной жизни всё больше распространяется на его окружение и даже на друзей. «К моему большому стыду, должен признаться, что число людей, с которыми я могу говорить, всё уменьшается», – пишет он Энгельману в августе 1922 года. На этом этапе решающим критерием для Витгенштейна становится твердая приверженность католической вере: тем, кому ее недостает, в первую очередь Бертрану Расселу, впоследствии – автору мирового бестселлера «Почему я не христианин»[155], Витгенштейн, как он опасается, уже не сможет стать понятным. Потому-то их дружба и переживает тяжелый кризис. Ужасное недоверие ко всему человеческому, об усилении которого Витгенштейн пишет другу и покровителю в начале своей учительской деятельности в Траттенбахе, всё больше затрагивает узкий круг его ближайших друзей:

Чистая правда, что люди в среднем нигде много не стоят; но здесь они куда больше, чем где бы то ни было, никчемны и безответственны. ‹…› Траттенбах особенно никудышное место в Австрии, а австрийцы – со времен войны – опустились неимоверно низко[156].

В первые два года учительства Витгенштейн находится в плену нисходящей мизантропической спирали, когда ненависть к себе и ненависть к посторонним всё больше усиливают друг друга.

На три четверти понят

Осенью 1922 года Витгенштейн переводится из Траттенбаха в соседнюю деревню Хассбах, но и там выдерживает лишь считаные недели, ведь тамошние обитатели представляются ему «вовсе не людьми, а мерзкими личинками». Лишь с переводом в Пухберг в Нижней Австрии в ноябре 1922-го наступает небольшой поворот к лучшему. Не то чтобы тамошний народ казался ему симпатичнее, чем в других местах. В Пухберге он тоже видит себя в окружении существ, которые в лучшем случае «на три четверти люди, а на одну четверть – животные». Но Витгенштейн, до тех пор номинально еще не закончивший педагогическое обучение, сдает в этом месяце экзамен на «окончательную готовность к преподаванию». Отныне у него больше свободы в организации учебного процесса. Упрочивается и его статус в кругу коллег. В первую же очередь относительный спад напряжения на пухбергском этапе связан, вероятно, с событиями из его прежней жизни, от которой он отрекся. Если на чисто личном уровне контакт с Расселом становился всё более проблематичным, то в августе 1921 года, после возвращения Рассела из Китая, как и обещано, его хлопоты о публикации Витгенштейнова трактата продолжились и в итоге увенчались успехом. В середине ноября 1922 года в Пухберг приходит первый немецко-английский экземпляр философской работы Витгенштейна. С этого момента название она носит четкое и определенное: «Tractatus Logico-Philosophicus».

Витгенштейн очень доволен полученным первым изданием. Правда, от издательства «Киган Пол» он не получает ни шиллинга, ни пенни – опубликовано без гонорара. И он по-прежнему ждет читателя, который поймет его трактат. Но, так или иначе, «Трактат» опубликован в Англии – почти без ошибок и даже в неплохом переводе. Работа наконец стала общедоступной частью этого мира, непреложно зримым фактом. И ведь нельзя полностью исключать, что когда-нибудь кто-нибудь поймет подлинную, то есть жизненно-терапевтическую цель этого насквозь этически мотивированного сочинения.

Людвиг Витгенштейн – учитель начальной школы в Пухберге со своим классом. 1922

Терапия

А она (цель) просто-напросто в том, чтобы «правильно увидеть мир», чтобы, исходя из этого окончательно проясненного взгляда, основанного на проведении четкой границы между тем, что можно сказать осмысленно, а что нельзя, иметь возможность вести и проясненную жизнь. Этот тезис и подвигнул Витгенштейна согласиться на заголовок «Логико-философский трактат», изначально предложенный Д. Э. Муром. Название явно намекает на один из главных трудов Баруха Спинозы, а именно на его «Богословско-политический трактат», иными словами – на книгу, написанную в XVII веке с явной целью избавить читателей от ложных предположений о природе человеческого духа, основанных на логических, а значит, и на понятийных ошибках. В первую очередь – касательно его отношений с божественными откровениями как якобы разумной основой этического и политического действия. Уже для Спинозы философия в первую очередь означала выявление и раскрытие существующих заблуждений средствами логическо-проясняющего анализа, чтобы читатель мог, наконец, «правильно увидеть» мир, частью которого он является. Программа Спинозы поначалу тоже была деструктивной или эмансипаторной – в смысле освобождения лингвистическими средствами от тех самых обусловленных языком и слишком обыденных, заученных ложных допущений и заблуждений, постоянно искажающих наш собственный взгляд.