Владлена Левина – Лети на свет (страница 6)

– Ну ладно, пойдём. Только ненадолго.

Мы вышли из палаты, проскочили пост медсестры, которая была увлечена вчерашним выпуском «Комсомольской правды», и отправились в путешествие.

Алина вела меня по жутким больничным коридорам. Было заметно, что она хорошо знала этот маршрут. Хотя, я не понимала, как вообще здесь можно ориентироваться, всё выглядело абсолютно одинаковым.

Мы подошли, ко входу на пожарную лестницу. Алина уверенно распахнула дверь и шагнула вперёд.

– Мне кажется, сюда нельзя идти, – остановившись, сказала я.

– Нельзя бывает только для тех, кто спрашивает. Остальным можно.

– Я не пойду туда. Нас накажут.

– А куда ты денешься? Можно подумать, что ты сама найдёшь дорогу назад.

Пришлось спускаться вместе с ней. Я почувствовала, как участился мой пульс. Мне совсем не хотелось туда идти. Хотя, конечно, после прогулок по канализации чувство страха во мне заметно притупилось.

Мы спускались всё ниже и ниже и, миновав первый этаж, направились в подвал.

Это было небольшое грязное давно заброшенное помещение, в котором стоял запах лекарств и сырости. Ближе к углам попахивало мочой. Отвратительное место!

На той стене, которая напротив лестницы, была нарисована голая женщина. Лицо её состояло из нескольких палочек и точек, зато неестественно огромная грудь (наверно, около шестого размера) была прорисована очень старательно.

– Это моя тайная комната. Я ещё никого сюда не приводила, – сказала Алина.

– Не обижайся, но по-моему здесь ужасно.

– Не спорю. Но зато здесь тихо и спокойно. И никто за нами не следит.

– Ну это да.

Алина достала из кармана пачку TU-134, на которой был изображён самолёт на фоне голубого неба, и спички и закурила. Я внимательно рассматривала пачку, потому что никогда не видела сигареты вблизи. Только на витрине магазина.

– Ты чего? Здесь нельзя курить! Сейчас врачи прибегут! – испугалась я.

– Успокойся, сюда никто не заходит. Эта лестница давно заброшена. Хочешь? – она достала из пачки ещё одну сигарету и протянула мне.

– Нет! Мне мама говорила, что курить вредно. У нас в семье никто не курит.

– Какая же ты правильная, аж тошно. Ничего тут вредного нет, даже товарищ Сталин курил, – она засунула сигарету, предназначавшуюся мне, обратно в пачку.

Я не нашлась, что ответить.

Осмотревшись по сторонам, я заметила, что под изображением грудастой дамы были какие-то надписи. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это были не знакомые мне слова. Мама мне всегда говорила, что я для своего возраста очень начитанная и знаю много слов. Но эти я видела впервые.

Я спросила Алину, что здесь написано, почему-то не сомневаясь, что она точно должна знать. И моя новоиспечённая подруга опять провела мне урок, на этот раз великого и могучего русского языка, проливая свет на его тёмные стороны. Оказалось, это были те самые слова, которые никогда нельзя произносить вслух. Я и раньше знала, что такие слова существуют, но даже примерно не представляла, какие конкретно и что они всё-таки значат.

В этот день я узнала много нового, даже слишком много, от девочки, которая очень стремилась казаться взрослой и была через чур осведомлена в тех вопросах, о которых ей ещё вообще было рано задумываться. А мне тем более.

Докурив, Алина затушила окурок об пол и кинула его в самый тёмный угол. Потом достала из кармана какой-то нож с красивой ручкой.

– Зачем это тебе? – удивилась я.

– Это подарок. Мой Олег (которого она называла своим мужчиной),

эту финку сам сделал. Когда в ДВК был. Мы с ним ещё тогда не были знакомы.

– Где был?

– В детской воспитательной колонии. Всё тебе объяснять нужно.

– А что он там делал?

– В смысле, что делал? Срок мотал! Что за глупый вопрос.

– А за что?

– Он не любит на эту тему говорить. Обокрал вроде какую-то бабку. Мне его друзья так сказали.

– А зачем он тебе? Этот Олег?

– Как это зачем? Люблю я его больше всей жизни. У меня никого кроме него нет. Даже мать родная меня на бутылку променяла. А он заботится обо мне и защищает от отморозков всяких. Вот вырасту, и мы поженимся с ним. И будем жить долго и счастливо, всем на зло. Он мне обещал.

– Ты на меня не обижайся, но мне кажется, что во всякие тюрьмы и колонии попадают только плохие люди.

– Глупая ты ещё. Многого не знаешь и не понимаешь. Нельзя так примитивно о людях судить. За решёткой оказаться каждый может, да и нет людей, которые ошибки не совершают. Никто от этого не застрахован. Поверь мне на слово.

(Тогда я ей не поверила).

– Но ведь ты сама сказала, что он ограбил кого-то. Что же в этом хорошего?

– Значит ему деньги были срочно нужны. Я же не знаю, в какой ситуации он был. И вообще он добрый у меня. Мог бы эту бабку грохнуть, чтобы следы замести. А он пожалел её, пальцем не тронул, только сумку отобрал. А бабка, вместо того, чтобы радоваться, что жива осталась, пошла и сдала его ментам. Вот и верь после такого людям!

– Но это же её деньги были. Почему ты считаешь, что она просто так должна была их отдать?

– Ну потому, что ему нужнее они были. Я не знаю зачем, меня там не было. Может, ломка у него была.

Она так отчаянно защищала своего возлюбленного, что я поняла: спорить с ней бесполезно. На каждый мой вопрос у неё был готовый ответ. Конечно, я не была согласна с ней, но аргументов больше никаких не смогла привести.

На самом деле, я понимала, что я вообще не должна с ней общаться. Уж слишком она была испорченной. Мама бы такое знакомство точно не одобрила. Но ведь так интересно с ней было разговаривать! Откуда бы ещё я столько всего узнала?

Алина выцарапала своей финкой фразу «Здесь была Алина» на стене неподалёку от только что освоенных мной матерных слов.

– Зачем ты это сделала? – недоумённо спросила я, – Писать на стенах это некрасиво.

– А что тут такого? Я свою метку оставила. Пусть знают, что я здесь побывала. И вообще, не пытайся меня учить, малая ещё для этого.

– Ладно, извини, – я побаивалась её и не хотела сердить.

– Извиню на первый раз. Кстати, нам пора уходить отсюда. Скоро вечерний обход будет. И так мы с тобой тут засиделись.

Мы поднялись по лестнице и направились туда, откуда пришли. Я, конечно, не особо ориентировалась в этих бетонных дебрях, но мне показалось, что путь можно сократить.

– А почему мы не завернули здесь направо? Мне кажется, что так быстрее, – спросила я.

– Хочешь – иди, но я там не пойду.

– Почему?

– Ты что читать не умеешь? Там же написано «Инфекционное отделение». Хочешь проказой какой-нибудь заразиться?

– Нет. А что это?

– Это когда у человека конечности гниют и отваливаются.

– Фуууу! – закричала я.

– Да не ори ты так. Я шучу. Нет там такого. Максимум грипп какой-нибудь подцепишь, но тоже приятного мало.

Дальше мы шли молча, и я больше не задавала глупых вопросов. В палату мы вернулись как раз вовремя, наше отсутствие никто не заметил. Медсестра сделала всем уколы и выключила свет.

Но я в эту ночь очень долго не могла заснуть. Всё пыталась переварить своим детским мозгом огромные объёмы полученной сегодня совсем не детской информации. Мне не давало покоя, что, оказывается, не все живут так как я. Впервые, передо мной открылась какая-то тёмная сторона жизни. Это был как будто переломный момент. Все иллюзии, которые формировались во мне с самых ранних лет в одночасье были разбиты об скрытую от меня до сегодняшнего дня жестокую реальность.

4

Через три дня Алину выписали. Перед уходом, она спросила, какой у меня номер телефона. Но мне, честно говоря, не хотелось с ней общаться больше. И я соврала, что у нас телефона нет. Тогда она мне дала бумажку с адресом детдома и сказала, чтобы я спросила Алину Котельникову. После того, как она покинула палату, эта бумажка полетела в мусорное ведро.

Я провела в больнице ещё несколько суток, каждый день умоляя врача, чтобы он меня поскорее выписал. Видимо, я так ему надоела, что он наконец-то поддался на уговоры и сказал мне, что я могу отправляться домой, как только мама приедет за мной. Но велел мне ещё как минимум неделю соблюдать постельный режим.