Владлена Левина – Лети на свет (страница 8)

С каждым днём мама стремительно угасала.

Я каждый вечер перед сном вставала на колени и молилась, сжимая в руках серебряный крестик. Ведь бабушка мне обещала, что он будет меня защищать. Я продолжала надеяться, что всё это какая-то ужасная ошибка, страшный сон, который непременно должен закончиться.

Каждый день после школы я бежала к маме в больницу и сидела возле её кровати, пока под вечер меня оттуда не выгоняли.

Близилось восьмое марта, и я делала маме открытку. Пока я вырисовывала красные тюльпаны, слёзы капали прямо них, оставляя на бумаге мокрые размазанные отпечатки. Я не знала, что мне там написать. В результате смогла выжать из себя только два слова. Дрожащая рука не хотела меня слушаться, и я корявыми печатными буквами с трудом выцарапала красной ручкой: «Выздоравливай, пожалуйста».

Мне так хотелось поздравить её, ведь она очень любила этот праздник. Я купила веточку мимоз и бежала к маме со всех ног. Открытку я забыла дома, но это даже к лучшему, уж слишком уродливой она получилась.

Я боялась не успеть, боялась увидеть там пустую кровать.

Но мама ждала меня. И когда, я её поздравила, то увидела искреннюю улыбку на её лице. Слабую, чуть заметную, но искреннюю.

Я просидела с ней, пока за окном совсем не стемнело. Всё это время, мы разговаривали с ней. Вспоминали моё детство. Она мне рассказывала то, о чём я сама не могла помнить. Как я училась ходить, говорить, читать. Как в детстве я постоянно пыталась засунуть пальцы в розетку, и как тяжело было меня от этого отучить. Ещё она сказала, что я родилась ровно в полдень, и на улице в тот день стоял лютый мороз. Странно, но мы никогда с ней не говорили об этом прежде.

Уходя, я попрощалась с ней и обещала прийти завтра пораньше, потому что в школе должен быть укороченный день. Она поцеловала меня и велела не снимать шапку на улице.

Когда я выходила из палаты, то находясь уже в дверях, я оглянулась, но мама уже смотрела в окно, а не на меня.

Тогда я ещё не знала, что вижу её в самый последний раз.

3

На следующий день было всего три урока, и, как только прозвенел звонок с последнего, я прямо с портфелем, не заходя домой, побежала в больницу.

Поднявшись на этаж, я в коридоре столкнулась с её лечащим врачом. Хотя слово «лечащий» в данном случае не имело никакого смысла, потому что её диагноз был неизлечим. Я так торопилась, что чуть не сшибла его с ног. Извинившись, я уже собралась бежать дальше, но он окликнул меня и попросил присесть. В тот момент, мне показалось, что что-то оборвалось в моём сердце. Я заглянула в его глаза и сразу всё поняла. Но мне не хотелось, чтобы он произнёс это вслух.

– Когда? – спросила я, не дав ему сказать, то что он собирался.

– Пятнадцать минут назад. Твой папа уже знает. Прими наши соболезнования, мы сделали всё, что могли.

Фраза про соболезнования прозвучала так буднично и обыденно, что лучше бы он вообще её не говорил. Можно подумать, эта бесполезная, никому не нужная формальность помогла бы хоть кому-то, кто только что узнал о смерти близкого человека. Я понимаю, что для него это всего лишь работа, и он не должен привязываться к каждому пациенту. И эти слова тоже часть его работы. Но они в таких ситуациях абсолютно ни к чему, от них не становится легче, от них не утихнет боль, они не заполнят ту бездонную дыру, которая словно огромным снарядом пробивается в душе.

Я уронила портфель на пол, он раскрылся, и оттуда вывалились мои тетрадки. Но тогда я этого не заметила. Я просто стояла на том же самом месте и не могла пошевелиться. Лишь слёзы сплошным потоком заструились по моим щекам.

Эту боль, которая просто разрывала меня изнутри, невозможно было терпеть. Она словно парализовала меня. Ведь когда больно душе, это гораздо страшнее, чем, когда больно телу. Но, если уж сравнивать душевную боль с физической, то это наверно было равносильно быть заживо сожжённой на костре.

Эти три страшных слова «её больше нет» словно пули метались у меня в голове, рикошетом отскакивая от стен черепной коробки. «Её больше нет», «её больше нет», «её больше нет» … Вновь и вновь раздавалось внутри моей головы.

Тем временем, какие-то люди, проходившие мимо, собрали с полу мои тетрадки и вложили мне в руку портфель. Вокруг меня собралось несколько человек, какая-то пожилая женщина гладила меня по голове. Они что-то говорили мне, что-то спрашивали. Как будто не понимали, что мне сейчас было не до них.

Я медленно побрела домой, понимая, что без мамы теперь нет никакого смысла туда идти. Моя жизнь была полностью обесценена в моих глазах. Был ли теперь вообще смысл хоть в чём-то?!

Солнце было ярким и по-настоящему весенним. Я взглянула на него и отвернулась. Было ощущение, что оно светит всем, кроме меня.

Этот ясный мартовский день разделил мою жизнь на «до» и «после». Были разбиты все мои мечты, похоронены все мои надежды. Понимание того, что так, как раньше, теперь уже никогда не будет, разъедало меня, как кислота. Часть меня навсегда умерла в тот день. В день, когда мир рухнул для меня.

4

Открыв дверь своим ключом, я пришла домой. Папа сидел за столом, держа в руке на четверть заполненный гранёный стакан. На полу стояла пустая бутылка из-под водки. Это был первый и последний раз, когда я увидела его пьяным.

Он молча посмотрел на меня и опустил голову вниз. Казалось, что он уставился куда-то под стол, но на самом деле он просто отвёл от меня взгляд и не смотрел вообще никуда.

Я не стала ничего говорить. Мне было нечего сказать.

Кинув портфель в свою комнату, я тихонько вышла из квартиры. Находиться дома было просто невыносимо. Я не знала, куда пойти. Мне не хотелось никого видеть и ни с кем разговаривать. Да и вообще ничего не хотелось. В тот момент у меня промелькнула мысль, что лучше бы я умерла тогда в люке. Если бы я тогда знала, что мне предстоит пережить, я бы даже не пыталась спастись. Всё это бессмысленно. Жизнь, за которую я тогда так цеплялась, больше не была нужна мне. А ещё было бы лучше, если бы я вообще никогда не родилась.

Я побрела наверх по лестнице, потом вылезла на крышу. Подойдя к краю, я присела на корточки, чтобы снизу меня не было видно.

Я просто сидела и наблюдала, как там, внизу, кипит жизнь. С детской площадки доносились смех и радостные крики. Мои сверстники катались с ледяной горки, играли в догонялки. Некоторые выгуливали собак. А я сидела на крыше и думала о том, как же сильно мне хочется умереть.

Меня совсем не волновало, что там будет после смерти, и будет ли что-то вообще. Бабушка мне говорила, что люди попадают в рай или ад, в зависимости от того, какую жизнь они прожили. Но если есть ад, может ли в нём быть хуже, чем сейчас? Вряд ли.

Высота, пусть и не сильно большая, манила меня. Нужно было всего лишь сесть на ограду и перекинуть ноги через неё. Это совсем не сложно. И тогда всё бы наконец закончилось. Тогда бы мне не пришлось больше так страдать.

Есть такие чувства, которые невозможно выразить словами. Таких слов просто не существовало, которые могли бы передать хотя бы сотую часть того, что было в тот момент у меня на душе.

Я плакала и захлёбывалась собственными слезами, не понимая, за что мне всё это. Чем я так провинилась? Чем заслужила столько отчаяния и боли?

О какой справедливости вообще может идти речь, если такие светлые люди, как моя мама, уходят из жизни в тридцать шесть лет?

Я сорвала с шеи свой крестик и кинула его вниз. Он не помог мне, когда я так в этом нуждалась, так какой смысл продолжать его носить? В тот момент я решила для себя, что нет никакого бога, что это всё глупая ложь, всего лишь сказки. Люди выдумали для себя, что их кто-то защитит, чтобы не чувствовать себя в этом мире такими слабыми и беспомощными. Может быть некоторым легче жить с этой мыслью, но только не мне.

Каждый человек одинок. Мы приходим сюда одни и одни уходим. Кроме самых близких людей, мы никому больше не нужны. Но это понимаешь лишь тогда, когда остаёшься наедине со своим горем.

Когда я вернулась домой, отец так и сидел за кухонным столом. Хотя, наверно, скорее лежал, чем сидел. Кажется, он спал. Я старалась его не разбудить, но он был настолько пьян, что его бы и пушечный выстрел не разбудил.

Я тихонько позвонила Лизе и попросила её прийти.

(К этому времени мы были с ней уже совсем родными людьми. Она была мне как сестра).

Она пришла через пол часа. Мне почему-то казалось, что она начнёт меня утешать, говорить мне что-то обнадёживающее, пытаться успокоить. Но Лиза почувствовала, что мне это сейчас не нужно, что не существует таких слов, которые бы смогли мне помочь. Я просто сейчас нуждалась в её присутствии.

Мы прошли в мою комнату, она крепко обняла меня и прижалась к моей груди. Вскоре я почувствовала, как сквозь мою блузку просочились её слёзы. Она плакала. Плакала вместе со мной, как будто пытаясь забрать часть моей боли себе. И пусть у неё этого не получилось, я всё равно была ей очень благодарна, что она рядом.

Но легче не становилось. Совсем.

В эту ночь мне не хотелось оставаться одной. И Лиза ночевала у меня.

После полуночи я заметила, что она задремала. А я лежала и разглядывала полную луну в окне. Её холодный равнодушный свет был таким же, как вчера. И таким же он будет завтра. Мир, окружающий меня, не изменился, ничуть. Но мой собственный мир, который внутри меня, уже никогда не станет прежним.