Владлен Измозик – Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи (страница 1)
Измозик Владлен Семёнович
Самоучитель жандарма. Секреты полицейского ремесла Российской Империи: Сборник
I. Исторические очерки
«Чёрные кабинеты» в России (XVIII — начало XX веков)
С конца XIX века в российском Министерстве внутренних дел существовала довольно странная, для непосвящённых, традиция. На следующий день после назначения министра внутренних дел в его приёмной появлялся чиновник в мундире почтового ведомства. В руках у него был большой белый конверт с надписью «Его Сиятельству» и красной сургучной печатью на обороте. Он сообщал секретарю, что просит о приёме старший цензор Цензуры иностранных газет и журналов при Санкт-Петербургском почтамте. Как правило, его тут же просили пройти в кабинет. Представившись, старший цензор вручал господину министру Высочайше утверждённый секретный доклад от 5 января 1895 года статс-секретаря Ивана Николаевича Дурново. Текст начинался словами: «Секретно. О перлюстрации». Считалось, что только в этот момент новый министр узнавал, во всяком случае, официально, о существовании в Империи службы перлюстрации и знакомился с её руководителем. С этого дня ежедневно рано утром в канцелярию министра внутренних дел доставлялся большой толстый конверт листового формата, запечатанный сургучной печатью с гербом без инициалов. На нем типографским способом было напечатано «Его Высокопревосходительству» и далее указывались имя, отчество и фамилия очередного министра. Секретарь знал, что вскрывать этот конверт нельзя, и клал его на стол своего патрона. На самом деле конверт был двойным, и оба пакета были опечатаны в целях большей конспирации. Таким образом министр внутренних дел знакомился с очередной порцией перлюстрации.
Что же обуславливало такую повышенную секретность? Что вообще означает слово «перлюстрация»! Перлюстрация (от латинского «perlustro» — обозрение) — вскрытие писем без ведома пишущих — возникла в Европе ещё в XV веке. Сначала это был прежде всего инструмент внешней политики. Особо доверенные почтовые чиновники вскрывали, стараясь не оставлять следов, переписку дипломатов иностранных держав и копировали её. По мысли организаторов перлюстрации это позволяло проникнуть в их планы. Считается, что в 1628 году известный всем любителям истории кардинал Ришелье велел создать в помещении парижского почтамта специальную комнату для тайного просмотра писем. Так возникло выражение «чёрный кабинет». Этим словом стали называть помещение, где проводилась перлюстрация. Ещё одной особенностью перлюстрации было то, что она проводилась в нарушение официального законодательства. Секретные инструкции для чиновников-перлюстраторов были важнее законов. Государство всегда отрицало существование перлюстрации, иначе она теряла свой смысл. Поэтому перлюстрация и всё, что было с ней связано, всегда считалось одной из важнейших государственных тайн.
В России следы перлюстрации прослеживаются с XVI в. То, что перлюстрация переписки иностранцев в XVII веке в Московской Руси была уже делом достаточно обычным, подтверждает содержание газеты «Вести-куранты». Это была рукописная газета, составлявшаяся в Посольском приказе на протяжении XVII в., доступная Государю и узкому кругу его приближенных. Например, в номерах газеты за 1644 г. имеются переводы писем от 29 августа 1644 г. датским послам в Москву О. Пасбергу и С. Биллу от их людей из Королевца (Кёнигсберга), писем датскому королевичу Вальдемару и послу О. Пасбергу от 14 октября 1644 г. из Вильно. В годы правления Петра I практика эта отмечается в деле царевича Алексея. В июле 1718 г. голландского резидента барона Якова де Би вызвали в Коллегию иностранных дел и, под угрозой ареста, фактически допросили канцлер Г.И.Головкин и вице-канцлер П.П. Шафиров. Их интересовало содержание депеш, отправленных им в Гаагу об обстоятельствах смерти Алексея Петровича, а также об источниках секретных сведений голландского дипломата. Оказалось, что письма де Би в Голландию на петербургской почте вскрывались и читались. Но системный характер тайное вскрытие почтовой переписки приобретает с середины XVIII в.
Прежде всего, она относилась к дипломатической переписке. Её перлюстрация была организована при деятельном участии вице-канцлера А.П. Бестужева-Рюмина в начале 1742 г., когда он в марте стал главным директором почт. Непосредственное осуществление перлюстрации дипломатической корреспонденции почтовый директор поручил Фридриху Ашу, которого он назначил на должность почт-директора в Петербурге. В Коллегию иностранных дел 18 марта 1742 г. был зачислен учёный-математик X. Гольдбах как специалист по дешифровке. Первых успехов он достиг спустя примерно год. 30 июля 1743 г. он представил Бестужеву-Рюмину 5 дешифрованных писем, 2 августа — 5 писем, 10 августа — 2 письма, 20 августа — 5 писем, 27 августа — 2 письма, 30 августа — 2 письма. Только за июль-декабрь 1743 г. было дешифровано 61 письмо «министров прусских и французских дворов». Одновременно эпоха дворцовых переворотов усиливала недоверие государей к окружающим. При Дворе шла «подковёрная» борьба различных политических групп. Неудивительно, что 20 июня 1745 года вице-канцлер М.И. Воронцов получил от императрицы Елизаветы Петровны следующую записку: «Друг мой Михаила Ларивонович. Прикажите… наикрепчайше смотреть письма Принцессины (будущей Екатерины II. — В. И.) и Брюмеровы (Брюмер — обергофмаршал Великого князя Петра Федоровича, будущего Петра III. — В. И.), также и Королевского Высочества Шведского, какие они интриги имеют». Из перлюстрированных писем Елизавете стало известно, что мать Екатерины, княгиня Иоганна Елизавета, приехавшая в 1744 году с дочерью в Россию, согласилась быть осведомителем короля Пруссии Фридриха II. В результате принцессе Ангальт-Цербстской, в православии Екатерине Алексеевне, удалось оправдаться, а матушку её выпроводили домой.
Ещё одной громкой историей, основанной на перлюстрации, стало дело маркиза Шетарди. Французский посланник в России считался личным другом императрицы. Он поддерживал Елизавету, когда она, дочь Петра Великого, жила под страхом опалы при Дворе сначала Анны Иоанновны, а затем младенца Ивана Антоновича. Реальная претендентка на престол могла бояться ссылки, насильного пострижения в монахини или заключения. Именно Шетарди наряду со шведским послом Нолькеном с конца 1740 года через личного врача цесаревны Иоганна Лестока вступил в переговоры с Елизаветой, обещая ей поддержку в случае восшествия на престол. И хотя переговоры эти были не слишком результативными, а переворот вообще оказался для французского посланника неожиданным, Шетарди поспешил представить себя чуть ли ни душой заговора. До своего отъезда из Петербурга осенью 1742 года он действительно стал «своим человеком» в Зимнем дворце. В декабре 1743 года маркиз вновь появился в столице России в качестве чрезвычайного посланника. Ему было поручено добиваться заключения союза с Россией против Австрии. Главное препятствие он усматривал в позиции руководителя внешней политики России А.П. Бестужева-Рюмина. С помощью Лестока и уже упомянутого Брюммера Шетарди стал плести интриги против российского канцлера. Но в результате в эти сети попал он сам. Оказалось, что с января 1744 года все донесения Шетарди в Париж тщательно перлюстрировались. Не спасли даже шифры. Как пишет исследователь истории шифровальной службы Т.А. Соболева, учёный-математик X. Голдьбах уже 20 марта 1744 года докладывал А.П. Бестужеву-Рюмину: «… я в состоянии буду вашему сиятельству…, как скоро вы мне токмо приказать изволите, и цифирный ключ вручить, способом которого каждому, который по-французски разумеет, все иныя той же цифири пиесы (письма. — В. И.) дешифровать весьма легко будет». Всего Гольдбах дешифровал 69 донесений министру иностранных дел Франции д'Алиону, ответов на них, а также письма Шетарди генералу Тейлю.
Но трудность была не только в дешифровке. Дипломаты свои письма обычно пересылали в конвертах, которые прошивались ниткой и опечатывались. Письмо могло содержаться и в двойном конверте, также прошитом и опечатанном. О трудностях перлюстрации можно судить по письму петербургского почт-директора Ф. Аша А.П. Бестужеву-Рюмину, подробно излагавшего процесс перлюстрации трёх пакетов, посланных прусским посланником бароном Мардефельдом в Берлин, секретарём посольства Варендорфом в Кёнигсберг и сотрудником посольства Латдорфом к брату в Ангальтен-бург. Руководитель перлюстрации докладывал: «…Последние два письма без трудности распечатать было можно, чего ради и копии с них при сем прилагаются. Так же де куверт в придворный почтовый амт в Берлин легко было распечатать, однако ж два в оном письме, то есть к королю и в кабинет, такого состояния были, что, хотя всякое… старание прилагалось, однако ж… отворить невозможно было…: куверты не токмо по углам, но и везде клеем заклеены, и тем клеем обвязанная под кувертом крестом на письмах нитка таким образом утверждена была, что оный клей от пара кипятка, над чем письма я несколько часов держал, никак распуститься и отстать не мог. Да и тот клей, который под печатями находился (кои я хотя искусно снял), однако ж не распустился. Следовательно же, я к превеликому моему соболезнованию никакой возможности не нашёл оных писем распечатать без совершенного разодрания кувертов». Кроме умения вскрыть конверты, не повредив их, требовалось после снятия копий придать им первоначальный вид: заклеить, прошить ниткой и опечатать такими же печатями, чтобы не навлечь подозрения адресата. Поскольку дипломаты пользовались множеством печатей (личных и государственных), то нужен был мастер по изготовлению поддельных печатей. В эти годы им был некий Купи. От него требовали высокого профессионализма. Например, в марте 1744 года А.П. Бестужев-Рюмин в связи с получением от Ф. Аша образца, изготовленной Купи печати австрийского посла в России барона Нейгауза, указывал: «Рекомендуя… резчику Купи оные печати вырезывать с лучшим прилежанием, ибо нынешняя нейгаузова не весьма хорошего мастерства».