Владислав «ZiDaR» Красков – Ковчег искупления: Последний шанс человечества (страница 1)
Владислав «ZiDaR» Красков
Ковчег искупления: Последний шанс человечества
Пролог
2229 год. Планета-катафалк. Там, где когда-то шумели изумрудные леса и плескались океаны, теперь лишь рваные клубы смога, впивающиеся в мёртвую кору континентов. Солнце – мираж за ядовитой пеленой. Земля больше не дышит: её лёгкие сожжены радиацией, вены отравлены кислотными дождями. Последние бактерии сдались десятилетия назад.
Среди этого космического некроза дрожит огонёк – «Ковчег», титанический флагман с трещинами на броне. В его стальных чревах бьётся то, что когда-то называлось человечеством: две тысячи триста душ. Две тысячи триста искр, вырванных у апокалипсиса. Они сплели клятву из стыда и страха: «Больше никогда».
Сигнал зондов прорезал тьму – HD 102365, жёлтый карлик-близнец Солнца. На третьей орбите: HDP 345924. Мир с синими океанами. С атмосферой. С воздухом. 300 световых лет – пустяк для тех, кто дышал через фильтры.
Где-то в трюмах плакал ребёнок. Где-то скрипела дверь тайного хранилища с маркировкой «Биооружие». А в темноте между звёзд, будто эхо, прозвучал вопрос:
Достойны ли живые призраки второго рассвета?
Смогут ли эти тысячи сломанных душ стать больше, чем сумма своих ошибок?
Удержат ли руки, привыкшие разрушать, хрупкий шар новой атмосферы – или вцепится в него, как в трофей?
Корабль вошёл в гиперпрыжок. Судьба – на стартовой площадке.
Глава 1
Гул нейтронных двигателей прокатился по корпусу корабля низкой вибрацией, заставив дрожать капли конденсата на вентиляционных решетках. Свет галогеновых ламп, пробивавшийся сквозь матовые панели, рисовал на стенах нервные блики – будто само судно, измученное трехлетним прыжком через гиперпространство, моргало усталыми веками. Тень от голограммы Ричарда Райана легла на лицо Лиама, искажаясь в такт мерцанию – статичный портрет мужчины в очках защитного типа словно дышал в такт гулу, то расплываясь пикселями, то вновь обретая четкость.
Лиам Райан стоял посреди каюты, будто вкопанный в металлический пол – поза выдавала привычку к долгим раздумьям у чертёжных столов. Его рабочий комбинезон, когда-то хаки, выцвел до грязно-серого, покрылся паутиной масляных пятен и ожогов от сварочных искр. Нагрудный карман провисал под тяжестью мультитула, а на рукаве красовалась самодельная нашивка – стилизованный гаечный ключ, обвитый змеёй, символ инженерного отряда «Ковчега».
Руки – главный инструмент инженера – были иссечены шрамами. На костяшках застыли мозоли, а под ногтями въелась чёрная окалина, которую не брало даже абразивное мыло. Левая кисть дёргалась едва заметно – последствие удара током три года назад, когда он чинил щиток управления под напряжением. На запястье висел браслет из сплава титана – подарок отца перед стартом миссии.
Лицо Лиама было напряжённым, с лёгкими тенями под глазами от постоянного прищура во время работы с мелкими деталями. Шрам над бровью (память о взрыве кислородного баллона) пересекал лоб, добавляя лицу выразительности. Губы были плотно сжаты – привычка подавлять проклятия в адрес сломавшихся систем. Волосы, некогда каштановые, торчали пучками, будто он только что сорвал с головы защитную каску.
Каюта вокруг него дышала хаосом гения. На столе громоздились разобранные датчики, мотки проводов и голограмма неисправного реактора, мерцающая синим. Стены были оклеены схемами – одни перечёркнуты красным маркером («Отстой!»), другие усеяны пометками зелёным («Сработает!»). В углу стоял кофейный автомат, изуродованный попытками модернизации – теперь он выплёвывал эспрессо с примесью синтетического какао. Над койкой висела фотография: Лиам, десять лет назад, обнимает отца на фоне старого грузового шаттла – их первая совместная сборка двигателя.
Сапоги скрипели, когда он шагнул к иллюминатору – подошвы прилипали к полу, словно сам корабль не хотел отпускать своего инженера. В отражении стёкол читалась усталость: мешки под глазами были едва заметными, но в глазах горел тот самый огонь, что заставлял его чинить безнадёжное.
Лиам родился в семье, где гаечные ключи передавались по наследству. Его отец, механик космического крейсера «Ковчег», учил сына читать схемы раньше, чем буквы. В восемь лет Лиам начал увлекаться инженерным делом, в двенадцать – уже собирал небольшие узлы для корабля в отцовской мастерской. Но настоящим университетом стали руины кораблей на свалке Земли – там, среди ржавых корпусов, он научился выжимать жизнь из мёртвого металла.
Свою мать он не помнил она умерла, когда он был еще очень мал от лучевой болезни. Отец старался уделять ему много времени, когда был не на стройке корабля «Ковчег». В то время, когда отец был дома они пропадали в его мастерской постоянно что-то мастеря и изобретая. В основном воспитаниям Лиама занималась его тетка Джессика Райан – сестра брата. Очень добрая и в то же время очень требовательная женщина. Благодаря ей он был очень начитанным и образованным, ведь сестра отца закончила университет в то время, когда они еще функционировали. Ведь после войны образование не особо волновало людей, главное было выжить. Но тетка считала иначе, во многом благодаря навыкам чтения и прочтения почти всей как ему казалась громадной и нескончаемой библиотеки тетки, он развил хорошо свою фантазию. Фантазия помогала ему импровизировать в условии ограниченных ресурсов чинить и изобретать механизмы и различные инструменты.
Благодаря его явному таланту в семнадцать лет его приняли на «Ковчег» на должность не обычного разнорабочего, а на почитаемую в обществе «Ковчега» должность инженера. Его умение воскрешать то что почти каждый списывал в утиль очень удивляло коллег по цеху. Здесь, среди бортовых инженеров, он стал легендой: «Райан? Да тот, что чинит плазмотроны голыми руками!».
Но слава не грела. Каждую ночь он просыпался от гула в ушах – гул угасающих квазар-двигателей мог оборвать миссию в любой момент заставив колонистов застрять посреди пустынного холодного космоса. Собирал и разбирал часы на столе, пытаясь заглушить внутренний счётчик: Сколько ещё продержится «Ковчег»? Насколько надёжен мой ремонт?
Сейчас, глядя на голограмму квазар-ядра, он понимал – всё это: ржавые клапаны, трещины в обшивке, его собственные страхи – было частью уравнения. И пока его руки могли крутить гайки, Вселенная не имела права их остановить.
– Привет, Лиам, ты идешь? Сегодня большой день… – Элен замерла в дверном проеме, подхватив ладонью выбившийся локон. Ее комбинезон, выгоревший до бледно-голубого, сливался с мерцанием экранов, но зелень эмблемы-листа на бейдже горела ядовито, как маяк в тумане.
Он кивнул, проводя пальцем по краю голограммы. Изображение дрогнуло, вспыхнув синим предупреждением о низком заряде в углу. Отец никогда не снимал эти очки – даже когда кашлял черной пылью, даже когда «Ковчег» впервые запустил двигатели, и экипаж ликовал под дождем из искр от перегруженных панелей.
– Он бы не пропустил… – Голос Лиама сорвался, словно зацепившись за неровность в звуковом поле. Где-то в глубине коридоров завыла сирена уровня «жёлтый» – кратко, привычно, будто корабль кашлянул.
Элен шагнула ближе, и свет лампы скользнул по ее лицу, высветив фиолетовые синяки у глаз – таких же, как у Лиама. Ее рука легла на его плечо, и Лиам почувствовал, как сквозь ткань комбинезона передается ритмичный стук – то ли ее пульс, то ли эхо молотков, бьющих по обшивке в докерском отсеке.
– Идем, – она сжала его ладонь, и в этот миг вздрогнули стены – квазар-ядро выдало импульс, окрасив воздух запахом озона. Тень отца на голограмме распалась на пиксели, но через мгновение собралась вновь, упрямая, как память.
Они вышли в коридор, где красные аварийные огни пульсировали в такт сердцебиению корабля. Гул двигателей нарастал, но теперь в нем слышалось что-то новое – словно стальной гигант, спотыкаясь, продолжал бег.
Коридор, изъеденный временем, вился перед ними, как артерия гигантского механизма. Светодиоды, встроенные в потолок, мигали аритмично – одни горели тусклым янтарём, другие вовсе погасли, оставив после себя чёрные провалы, похожие на глазницы. Воздух пах озоном и старым пластиком – запах, въевшийся в стены за три года бесконечного полёта. Лиам провёл ладонью по шершавой поверхности стены, ощутив под пальцами рябь микротрещин – словно корабль старел день за днём.
Холл встретил их волной тепла – тела сотен колонистов, сгрудившихся у голографического экрана, нагрели пространство. Экран, обычно сиявший кристальной голубизной, теперь мутнел у краёв – плёнка проектора выгорела, оставив по периметру жёлтый ореол, будто древний пергамент. Каждый раз видя этот экран парень вспоминал как проводил вечера с отцом смотря транслируемые на нем фильмы старого мира. Лиам прислонился к колонне, облупленной до металла – здесь кто-то годами опирался спиной, стирая краску в попытке найти опору.
– Смотри, – Элен ткнула пальцем в потолок, где паутина трещин расходилась от вентиляционной решётки. – Как будто весь корабль держится на честном слове.
Он хотел ответить, но в двадцать три часа и ноль минут по земному времени экран вздрогнул, выбросив в зал статичный шквал. Лицо капитана Винда возникло из цифрового хаоса – борода седая, как пепел, глаза впали глубже, чем на прошлой трансляции месяц назад. Его голос, хриплый от бессонных вахт, перекрыл гул толпы: