Владислав «ZiDaR» Красков – Ковчег искупления: Последний шанс человечества (страница 4)

Лиам опустился в скрипящее кресло, и пружины впились в спину. Его взгляд упал на голограмму – рельеф местности парил над столом, подсвеченный снизу сиреневым лучом проектора. Чашки с засохшим кофейным налётом стояли как скульптуры современного искусства, а на тарелке плесень вырисовывала узоры, похожие на созвездия Нодуса.

Аномалия в ущелье манила. Лиам наклонился ближе – голографическая пыль щекотала ноздри. Стены каньона сходились под идеальным углом 87 градусов, а дно было усеяно геометрическими бугорками, будто кто-то рассыпал гигантские игральные кости. Его палец пронзил проекцию, искажая изображение – на мгновение показалось, что в глубине мелькнула тень арки.

Дыхание на шее появилось внезапно, пахнущее мятой жевательной резинки и порохом. Элен щипнула его за ребра, и Лиам вздрогнул, ударив коленом о стол. Чашки зазвенели, а голограмма завибрировала, рассыпавшись на пиксели.

– Не ждала гостей, – её смех звенел, как разбитое стекло. Руки Элен, перепачканные в чёрной грязи до локтей, разгребали хлам на столе, обнажая царапины от ножей – отметины прошлых экспедиций.

Лиам поймал взгляд куклы Вуду на полке – пучок местных трав, перевязанный проволокой, с бусинами из птичьих костей. “Защита от духов планеты”, – как-то шутила Элен. Сейчас шутка казалась менее смешной.

– Хаос на столе – порядок в голове, – он провёл пальцем по засохшему пятну кофе, повторявшему контуры Млечного Пути.

Элен покраснела, и веснушки на её носу слились в созвездие Ориона. Она плюхнулась в кресло, и облачко пыли поднялось с подушки – тысячи микроскопических частиц Нодуса, готовых встроиться в ДНК колонистов.

– Мы брали пробы у северного хребта, – её нога в порванном сапоге раскачивалась в такт словам. – Грунт как наждачная бумага – корни рвёт в клочья.

Лиам не отрывал взгляда от голограммы. Тени в ущелье теперь казались движущимися – оптическая иллюзия или сбой проектора? Он увеличил масштаб, и волосы на затылке встали дыбом – ущелье было усыпано переломанными блоками с идеально ровными гранями, а также мелкими неестественными похожими на плиты руинами, под слоем растительности похожей на земной мох.

– Смотри, – его палец дрожал, обводя аномалию. – Природа не делает такие углы. Такое может быть лишь только нарочно создано.

Элен наклонилась, и их головы почти соприкоснулись. Запах её шампуня – дешёвый яблочный ароматизатор – смешался с запахом опасности.

– Может быть ошибка сканирования? – её ноготь, обкусанный до мяса, прочертил линию через голограмму. – Или…

Она не договорила. Снаружи завыл ветер – звук, похожий на смех. Тень от палатки заколебалась, и на секунду им показалось, что что-то огромное и бесшумное прошло за спиной.

– Проверим на рассвете, – Элен щёлкнула выключателем, и голограмма погасла, оставив в воздухе шлейф светящихся частиц. – Возьмём дроны и георадар.

Лиам кивнул, глядя, как её отражение в чёрном экране проектора дробится на пиксели. За окном Нодус готовил сюрпризы, а в углу палатки кукла Вуду покачивалась на невидимом сквозняке, будто одобряя их решение.

Глава 3

Каюта Генри Винда пахла, как шлюз аварийного отсека после пожара – гарь перегара, кислота пота, сладковатая вонь разлагающихся надежд. Свет аварийной лампы мигал, бросая багровые блики на стены, исчерченные тенями от пустых бутылок. Они лежали повсюду: у входного шлюза, под койкой, в раковине, где когда-то рос мини-огород дочери – теперь лишь засохшие стебли торчали из треснувших горшков.

Генри напоминал шторм, застывший в человеческой плоти. Седые волосы, когда-то угольно-чёрные, будто выцвели от многолетнего напряжения – они вились непокорными прядями, словно отказывались подчиняться даже расчёске. Глубокие морщины на лбу и вокруг рта рассказывали историю тысяч принятых решений, каждое из которых стоило ему части души. Глаза – ледяные, серо-стальные, с жёлтым отливом у зрачков – смотрели сквозь людей, будто он вечно искал вдали то, что потерял.

Телосложение было атлетическим – следы тренировок в корабельном спортзале угадывались в широких плечах, но теперь они ссутулились под грузом вины. Руки покрыты татуировками: на левом предплечье – координаты Земли, на правом – дата гибели семьи. Пальцы нервно перебирали воздух, когда он думал, словно пытаясь нащупать невидимый штурвал.

Одевался Генри стал нарочитой небрежностью: кожаный реглан с потёртыми локтями, чёрные брюки с пятнами от спиртного, ботинки без шнурков. На шее – медальон с крошечным портретом дочери. При ближайшем рассмотрении в его облике угадывалась прежняя харизма: резкий поворот головы, привычка поднимать подбородок при разговоре – остатки командного тона, который заставлял экипаж прыгать по струнке.

Генри родился в семье военных лётчиков, где дисциплина ценилась выше любви. В 25 лет он стал рулевым офицером космического крейсера, «Ковчег», который начали строить на космодроме в равнинах Европы, в 30 – возглавил миссию по колонизации Нодуса. Его жена Лора, врач экстренной помощи, и дочь Эмили, мечтавшая стать пианисткой, были его якорем. Каждый вечер, проведённый с семьей превращался в праздник: они встречали его дома, Эмили в платье с рюшами бросалась в объятия, крича: «Пап, когда мы полетим уже в космос!».

В 2224 году, на закате последней мировой войны одна из сторон запустила ядерные боеголовки в город где жила семья мужчины. Лора, работавшая в госпитале, бросилась помогать пострадавшим. Эмили, оставшаяся с няней, попала под радиоактивное облако. Корабль в это время пару месяцев как был выведен на орбиту земли. Генри получил сообщение, от родственников: «Лора погибла получив смертельную дозу облучения. Эмили в критическом состоянии. Жди новостей». Он рвался обратно на Землю, но главы корпораций ответственные за постройку корабля запретили приземлятся в космопорт в связи с высокой радиацией.

Последние кадры с дочерью пришли через неделю: Эмили, лысая, с язвами на лице, шептала в камеру: «Папа, я больше не могу играть. Пальцы не слушаются». Через три дня её не стало.

Высадка на планете стала его личным адом. Когда шаттлы опустились, а колонисты бросились обнимать новую землю, Генри остался в своей каюте. Первую бутылку он открыл в тот вечер – виски «Джек Дэниелс», припасённый для праздника. С тех пор алкоголь стал его единственным диалогом с миром.

Его каюта превратилась в склеп: шторы задраены, на столе – десятки пустых флаконов, на полу – смятые голограммы отчётов. Он пил без остановки пытаясь заглушить тяжесть пустоты и боль в душе. Выпивая стакан за стаканом, он рылся в архивах, пересматривая видео Эмили, пока не отключался от объёма алкоголя в крови.

Сны преследовали его: Лора в прожжённом радиацией халате кричит: «Ты обещал нас защитить!», Эмили с обугленными пальцами пытается играть «Лунную сонату».

Колонисты начали боятся его. Одни считали, что он сошел с ума, другие – считали его пророком, наказанным за грехи человечества. Он появлялся на людях редко, шатаясь, с бутылкой в руке, меняя свои вещи на алкоголь.

Изабелла Регулус стояла на пороге, её тень распласталась по полу, словно пытаясь сбежать обратно в коридор. Носовой платок, прижатый к лицу, не спасал от вони – запах напоминал ей морги Земли, забитые после последней войны.

– О, госпожа председатель… – Генри Винд поднялся с койки, и цепь на его запястье – та самая, что когда-то держала брелок дочери – звякнула, ударившись о пустую бутылку. Его голос скрипел, как ржавые петли шлюза.

Она шагнула внутрь, и ботинок хрустнул по битому стеклу. На столе, заваленном голограммами распадающихся звёздных карт, валялся пистолет – разобранный, с патроном в патроннике. Изабелла отвела взгляд, но образ вмятины на стене от пули уже врезался в память.

– Вы не важно выглядите, капитан Винд вы нужны Нодусу, вы нужны колонистам, вы для них все еще герой! – её голос сорвался на высокой ноте, когда Винд приблизился. Свет лампы высветил его лицо: седина в щетине блестела, как иней на трупе, а глаза – два уголька в пепельнице глазниц – горели лихорадочным блеском.

Он махнул бутылкой, и капли жёлтой жидкости брызнули на портрет жены – фотография в рамке зашипела, краски поплыли, превращая улыбку в гримасу.

– Герой? – Хриплый смех разорвал тишину, и Изабелла невольно отступила к стене. Её спина наткнулась на полку с моделями кораблей – «Ковчег» в миниатюре рухнул, разбившись о пол. – Они молились на меня, пока я вёл их сквозь радиационные бури. А теперь… – Его палец, дрожащий, как стрелка дозиметра, ткнул в иллюминатор, где за стеклом зеленел чужой лес. – Теперь их бог – эта гнилая планета!

Изабелла вдохнула, собирая волю. Запах её духов – ледяной жасмин – вступил в бой с вонью.

– Вы нужны им, как…

– Как мёртвый маяк нужен кораблям? – Он швырнул бутылку. Стекло взрызгалось о стену, оставив шрам рядом с фотографией дочери – девочка в платье с ромашками теперь улыбалась сквозь паутину трещин.

Тишина сгустилась, как гель в аварийных переходах. Генри схватился за голову, и цепь зазвенела траурным колокольчиком.

– Я запер их в этом… – Его голос сломался, превратившись в шёпот. – В этом проклятом холодильнике из титана. Три года слушал, как они плачут за перегородками. А теперь… – Он уставился на руки, покрытые татуировками траекторий полёта. – Теперь они хотят, чтобы я улыбался, глядя на это?