Владислав Тишков – Просто цветы, или Как не заблудиться в декорациях (страница 3)
Свадебное платье, белое и невесомое, но вдруг тяжелеющее и тянущее ее на дно, в темные, илистые воды безысходности.
Кольцо на ее пальце, которое внезапно сжималось, впиваясь в кожу, оставляя кровоточащую полосу — метку собственности, ставшую оковой.
Пустой бальный зал, где она одна кружилась под насмешливый, визгливый скрип невидимого смычка, а с потолка на нее смотрели пустые глазницы хрустальных люстр.
Зеркало, в котором отражалась не она, а другая женщина — улыбающаяся, счастливая, с тем, кто должен был быть ее мужем. И ее собственное лицо на заднем плане — прозрачное, призрачное, стирающееся рисунком на песке.
Она смотрела на свое сердце, из которого рос этот прекрасный монстр, и понимала, что это и есть источник всех ее «Цветов Иллюзий» — ее собственная, невылеченная, загнанная внутрь боль, которую она научилась умело упаковывать в красоту и продавать.
«Цветы иллюзий — это не беда…» — прошептала она, но уже не во сне.
Элиана проснулась. Резко, с глубоким, прерывистым вдохом, как будто ее только что вытащили из-под воды. Лежала в своей холодной постели, вся в поту. Простыня была влажной и холодной, как саван.
Руки на груди заглушали бешеный, животный стук живого, незащищенного сердца.
«…Но их не стоит никому дарить… особенно себе», — договорила она уже в тишине своей спальни.
Проснувшись, Элиана пыталась удержать в памяти эту клятву, пока утро не смыло ее остатками сна.
За окном — первые признаки рассвета, но свет его казался чужим и не сулящим утешения. Она лежала и смотрела в темноту, и эта темнота казалась ей честнее, чем любой из созданных ею цветов. В ней не было ни обещаний, ни лжи. Только правда пустоты, которую ей предстояло научиться называть своим именем.
5. Последний цветок
Полнолуние в зените. Лунный свет вторгался навязчивым, холодным гостем. Лучи ложились на пол гипнотическими узорами, превращая пространство в гигантскую камеру-обскуру. Здесь, в этом ритуальном пространстве, пахло озоном и пылью веков.
Зал был приговорен. На полу мелом и углем был нарисован сложный концентрический круг, испещренный алхимическими символами и обрывками фраз на мертвых языках. Печать, призванная удерживать темные чувства внутри, не давая им расползтись по миру.
В центре круга, на пьедестале из обломков мраморных колонн, стояло Зеркало Души. Оно выглядело иначе, чем в салоне: его рама из обожженного серебра почернела, а стекло стало мутным, непрозрачным, как застывший дым. По периметру, безмолвными свидетелями, замерли манекены в позах отчаяния и экстаза, одетые в лохмотья былой роскоши. Их стеклянные глаза отражали лунный свет, создавая иллюзию пристального, всевидящего внимания.
Элиана появилась из тени, опять материализовавшись из самого мрака. На ней было ее платье цвета высохшей крови, но теперь видно было, что оно сшито из множества лоскутов — каждый лоскут был частью другого платья, другой жизни, другой иллюзии, той, что она когда-то создала.
Ее босые ступни ступали по холодному полу, и с каждым шагом на коже оставались светящиеся следы-символы, которые тут же исчезали, впитываясь в печать круга.
В руках она держала свои ножницы из черного железа, и от них исходил едва слышный гул, словно они вибрировали в унисон с музыкой всего мира.
Она медленно обошла круг по периметру. Там, где она проходила, из пола на мгновение прорастали призрачные стебли с бутонами — призраки всех ее творений. Они тут же рассыпались в прах, прощались, отдавали долг.
Перед Зеркалом ее дыхание было ровным. Страх, терзавший ее годами, уступил место холодной, безжалостной решимости. Она дышала на стекло. На запотевшей поверхности на мгновение проступили лики всех, кому она когда-то подарила иллюзию, — Веры, десятков других безымянных страдальцев, — а затем они исчезли, стертые ее волей.
И вдруг в зеркале была концентрированная версия ее боли. Ее двойник.
Свадебное платье двойника было соткано из света и инея, и оно стягивало кожу, как панцирь, оставляя красные рубцы. На голове — венец из черных роз и колючей проволоки, с которого капала темная, липкая субстанция, оставляющая на плечах подобие слез. Лицо Двойника — маска трагедии, в глазах — бездна, и в ней тонули звезды.
ДВОЙНИК (голос — многоголосый шепот, звучащий из всех углов зала): «Ты все еще веришь, что можешь что-то исправить? Ты архивариус сломанных душ. Собираешь осколки и вправляешь их в новые оправы, выдавая за драгоценности. Даришь другим костыли из снов, потому что сама разучилась ходить. Любовь — не дар. Это долг. А ты не можешь заплатить даже по собственным счетам.»
Элиана не оправдывалась. Ее лицо стало маской той самой решимости. Она сжала ножницы так, что костяшки пальцев побелели.
«Я больше не буду прятать свою суть под красотой, — сказала она, и ее голос, чистый и одинокий, эхом отразился в зале.»
Она сделала шаг вперед в зазеркалье. Стекло поглотило ее.
Внутри отражения царила абсолютная тишина и пустота, нарушаемая только биением двух сердец: ее настоящего и сердца Двойника. Они стояли друг напротив друга в мире, где не было ничего, кроме их общей и в тот же час разделенной агонии.
Элиана подняла ножницы. Ритуальное, выверенное движение жрицы, приносящей последнюю жертву.
Она вонзила их себе в грудь.
Крови не было. Только свет. Ослепительный, бело-золотой, как внутренность звезды. Он хлынул из раны, заливая все вокруг, растворяя манекенов-свидетелей, смывая с пола сложные рисунки печати. Свет невыносимой, очищающей правды.
Из раны, из самого источника этого света, медленно вырастал цветок. Ее собственный, последний Цветок Иллюзии. Он не был похож на другие. Его стебель был из черного, отполированного обсидиана. Плотные и материальные лепестки из того же звездного света, что исторгся из раны. В его сердцевине пульсировала единственная, идеально круглая капля сгущенной тишины. Цветок-антитеза, цветок принятия и молчаливой силы.
ЭЛИАНА (шёпотом, глядя на цветок, растущий из ее груди): «Я больше не буду прятать боль под красотой. Я стану болью… приму ее. Я буду ею дышать. И тогда она перестанет быть болью… станет… правдой. Чтобы больше никто не страдал из-за моих иллюзий.»
Она стояла, освещенная изнутри, в эпицентре светового вихря, с цветком, растущим из ее груди.
А вокруг эхом звучали шепоты тысяч голосов. Всех, кто когда-либо покупал ее цветы. Они сливались в один мощный хор, нашептывая единственную, главную мантру: «Не дари никому разбитое сердце… Не дари… Не дари…»
И в этой какофонии был ее единственный путь к спасению.
6. Первые шаги к новой жизни
Очнулась Элиана на холодном каменном полу незнакомого помещения. Свет бил в глаза. Пыльный свет, пробивающийся сквозь зарешеченное окно под потолком. Подсобка, пахнущая мышами, старой бумагой и слабым, но стойким ароматом ее же ладана. Видимо, кто-то из слуг или случайных свидетелей ритуала нашел ее и оттащил сюда, подальше от глаз.
Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение, будто все нервы перерезаны теми самыми ножницами. Затем сквозь онемение прорвалась тупая, ноющая пульсация в груди. Она скользнула рукой под платье — кожа цела, но под ней, прямо над сердцем, зрела гематома, огромная и страшная, повторяющая форму рукояти ножниц. Чувство опустошенности, будто из нее вынули не орган, а нечто более важное, оставив лишь холодную, звонкую пустоту.
Она лежала и смотрела в потолок, по которому ползли тени. Внутри ничего не осталось. Ни страха, ни отчаяния, ни даже той горделивой уверенности, что вела ее на ритуал. Была только усталость. Усталость титана, державшего небо и наконец-то сбросившего эту ношу.
Дверь скрипнула. В проеме возникла тень. Фигура была низкой, коренастой. Хозяйка этого места, что ли? Женщина в темном, простом платье, с лицом, испещренным морщинами.
«Очнулась. Думала, все кончится. Уже и знахаря искать хотела.»
Элиана не ответила.
«Мужик один тебя приволок, — продолжала женщина, подходя ближе и с любопытством разглядывая ее. — Сказал, деньги заплатит, чтоб присмотрели. Странный какой-то. В плаще, лицо не разглядеть. Бросил монет и исчез. Как сквозь землю.»
Лавр. Мысль пронеслась тусклой искрой.
«Что с залом тем?» — наконец прошептала Элиана, и ее голос прозвучал чужим, сорванным.
«А ничего. Пусто. Только пыль да осколки. Зеркало, сказывают, треснуло. Вся рама почернела. Никому теперь не нужно оно.» Она помолчала, потом спросила с нескрываемым любопытством: «А ты кто такая будет? Колдунья, что ли? Гадалка?»
Элиана медленно села. Голова закружилась, в глазах потемнело, и снова почувствовала ту самую пустоту в груди. Но теперь — нейтральную. Как чистый холст.
«Нет. Я больше этим не занимаюсь.»
Она поднялась на ноги, шатаясь. Хозяйка подала ей кружку с водой. Элиана выпила залпом, чувствуя, как холодная влага растекается по опустошенному телу.
«Мне нужно… куда-нибудь уйти.»
Хозяйка пожала плечами. «Дела твои. Только смотри, не помри на улице. Властям потом объясняйся.»
Элиана вышла из подсобки на узкую, грязную улочку. Утро было серым, бесцветным. Город шумел своей обычной, будничной жизнью, совершенно не интересуясь ее драмой.
Она посмотрела на свои руки. Пустые. Ни цветка, ни ножниц. Только следы пыли и сажи от ритуального круга.
«Я больше этим не занимаюсь», — повторила она про себя.