Владислав Тишков – Просто цветы, или Как не заблудиться в декорациях (страница 4)
7. Шепот в пустоте
Элиана шла, не разбирая дороги. Ноги сами несли ее вперед. В них осталась память тела, знавшая путь к той части города, где не было роскошных витрин.
Здесь пахло иначе. Не дорогими духами и кофе, а пылью, жареным маслом из забегаловок и сладковатым душком перезревающих фруктов на развале. Здесь не пытались казаться тем, кем не были. Убожество и бедность были выставлены напоказ так же откровенно, как и роскошь в центре.
Элиана остановилась у небольшого, визуально игрушечного моста, переброшенного через мутный канал. Она оперлась о перила, глядя в маслянистую воду.
Она вспомнила слова, которые родились в ней во время ритуала: «Я стану болью. Я приму ее. Я буду ею дышать». Сейчас эти слова обрели новый смысл.
Из кармана своего платья, того самого, цвета высохшей крови, Элиана вынула несколько серебряных бусин — застывших слез Цветка из витрины. Последние крохи ее прошлой жизни. Перебрала их в ладони.
«Прошлое, как эти бусины. Твердое, законсервированное. Его можно перебирать, но нельзя изменить.»
Она разжала пальцы. Бусины одна за другой упали в темную воду канала. Всплесков почти не было слышно. Они исчезли, унесенные медленным течением. Последняя плата за выход из лабиринта иллюзий.
Свобода оказалась страшной и неудобной. В ней не было ориентиров, «Салона Иллюзий», клиентов, ритуалов. Была только она и тишина.
Звуки города. Гудок автомобиля, крик торговца, лай собаки. Потом она начала различать оттенки. Слышать усталость в голосе женщины, носившей тяжелую сумку. Слышать скрытую тревогу в смехе двух молодых людей и безнадежность в монотонной песне нищего старика.
Где жить? На что существовать? Эти вопросы висели в воздухе. Они не вызывали в ней опасения или страха. Было чувство, что ответ придет. Не извне, а из той самой тишины, что поселилась в ее груди на месте вырванного сердца.
Она повернулась и пошла вдоль канала, вглубь этого непарадного города. Ее платье цвета крови выделялось на фоне серых стен, но она не пыталась его скрыть.
Пустой сосуд впервые за долгие годы готов принять в себя что-то настоящее. Пусть даже это «что-то» будет горьким, как полынь. Лишь бы оно не было ложью.
8. Пристанище «У Забытого Эха»
Ноги сами привели ее к невзрачной двери, почти скрытой в глубине арки, с которой осыпалась штукатурка. Над дверью висел выцветший от солнца и дождей фанерный щит с едва читаемым названием: «У Забытого Эха». Из-за двери доносился приглушенный перезвон посуды и смутный гул голосов — пристанище для тех, кто потерял ориентиры, но еще не окончательно сдался.
Элиана вошла внутрь. Сложный и густой воздух ударил в лицо, как архивная пыль на старых фолиантах. Пахло темным шоколадом, ванилью от только что вынутых из печи булок и едва уловимым, горьковатым ароматом шампанского, которое здесь, судя по всему, не пили уже десятилетия, но чей дух впитали в себя стены.
Пространство было небольшим, заставленным темным деревом. В углу, на подставке, старый патефон играл потрескивающую мелодию, словно жалуясь на былые времена. В камине потрескивали поленья, скорее для уюта, чем для тепла. За столиками сидели одинокие фигуры, каждый в своем молчаливом узилище. Никто не смотрел на нее с любопытством. Здесь, казалось, уважали право на невидимость.
Она выбрала столик в самом углу, под витражом, изображавшим улетающую птицу с разбитым крылом. Сев, впервые за долгие часы позволила себе полностью расслабиться. Усталость накатила волной, тяжелой и теплой.
К ее столику подошла женщина лет пятидесяти, в обычном темном платье и фартуке.
«Впервые у нас?» — голос у нее был низким, хрипловатым.
Элиана кивнула.
«Чай. Крепкий.»
Женщина — хозяйка или официантка, было неясно — молча кивнула и удалилась. Элиана закрыла глаза, прислушиваясь к звукам. Переливы джаза, шипение раскаленной кофеварки, тихий перезвон ложечек в фарфоровых чашках.
Она сидела так, возможно, минуты, возможно, час, постепенно оттаивая изнутри. И вдруг ее взгляд упал на столик в противоположном углу. Там сидел он.
Лавр.
Обычная льняная рубашка песочного цвета делала его моложе и… человечнее. Пар давно перестал подниматься над чашкой. Он выглядел человеком, который несет в себе тяжелую, неразрешимую загадку и не знает, что с ней делать.
Элиана не удивилась. Казалось, в этом месте, «У Забытого Эха», были возможны любые встречи. Оно было точкой пересечения для потерянных душ.
В его глазах не было узнавания, не было вопроса. Было пустое, уставшее зеркало, в котором она увидела отражение собственной опустошенности.
Его пальцы нервно застучали по столу. Он что-то решал. Какой-то следующий шаг в своем бесконечном поиске.
Элиана отпила еще глоток чая. Горечь уже не казалась такой резкой. Она становилась привычной. Как и эта новая, лишенная магии жизнь.
Она поняла, что не хочет возвращаться в «Салон Иллюзий». Тот путь был окончен. А этот только начинался. И она не знала, куда он ведет. Знал только «Забытое Эхо», хранящее в своих стенах шепоты всех потерянных душ, что искали здесь пристанище. И сейчас их шепоты сливались в один тихий, успокаивающий гул, говорящий лишь одно: «Ты не одна.»
9. Бремя пустоты
Элиана не знала, сколько просидела так, растворяясь в звуках кафе и собственном онемении. Когда она подняла голову, столик Лавра был уже пуст. На нем осталась лишь чашка с недопитым холодным чаем — немой свидетель его краткого присутствия. Исчез так же бесшумно, как и появился.
Хозяйка, которую звали тетя Агата, подошла к ее столику с подносом, на котором стояла тарелка с домашним овощным супом и ломтем темного хлеба.
«На, — сказала она коротко, ставя еду перед Элианой. — Не пропадать же человеку.»
Элиана хотела возразить, что у нее нет денег, но тетя Агата лишь махнула рукой.
«Расплатишься, когда будет чем. У меня тут не богадельня, но и не каменное сердце.» Она окинула Элиану испытующим взглядом. «Видать, нелегкая тебя принесла. Поешь, силы собери.»
После еды силы и правда понемногу вернулись. С ними вернулось и осознание реальности. Ей негде было ночевать. Деньги иссякли. «Салон Иллюзий» был для нее мертв, и возвращаться туда значило снова наступить на ту же грабли самообмана.
Тетя Агата, вытирая бокал за стойкой, словно почувствовала ее смятение.
«Место для ночлега нужно?»
Та молча кивнула.
«Есть комната наверху. Маленькая. Без удобств. Раньше моя дочь там жила, пока замуж не вышла. Сейчас пустует. Можешь пожить, пока не встанешь на ноги. Будешь по утрам мне помогать — посуду мыть, полы подметать. За работу и кров сочтемся.»
Деловое предложение, выгодное обеим сторонам, и Элиана его оценила.
Комната и правда была крошечной, под самой крышей, с одним слуховым окном, через которое был виден кусочек вечернего неба. Пахло старым деревом, сушеными травами и пылью. Железная кровать, комод, стул и умывальник с кувшином. Ничего лишнего. Никаких зеркал. Никаких намеков на прошлую жизнь.
Она легла на жесткий матрас и укрылась простым, грубым одеялом. Сквозь приоткрытое окно доносились ночные звуки города: далекий гудок поезда, лай собаки, чьи-то приглушенные шаги.
Под кожей пульсировала гематома — след ее последней иллюзии. Боль была терпимой. Напоминанием. Якорем, не дававшим ей уплыть в небытие.
«Я здесь. Я существую.»
10. Утро первой реальности
Ее разбудил настойчивый, земной звук — крик петуха с соседнего двора, за которым последовал шум развозящих молоко телег и громкие, сочные возгласы торговцев, открывающих свои лавки.
Солнечный луч, пыльный и тяжелый, пробивался сквозь слуховое окно, ложась на ее лицо теплым пятном. Элиана лежала с открытыми глазами, слушая эту симфонию пробуждающейся жизни. Не было привычного чувства опустошения после ночных кошмаров. Не было и тягучей тоски, сопровождавшей ее каждое утро в «Салоне Иллюзий». Лишь легкая одеревенелость в теле и та самая, знакомая теперь пульсация в груди — ее личный метроном, отсчитывающий ритм новой, трезвой реальности.
Она поднялась, и холодный воздух комнаты заставил ее вздрогнуть. Подойдя к кувшину, она плеснула воды в таз и умылась. Вода была ледяной, обжигающей. Отражение в темной поверхности воды — смутные, искаженные черты, лишенные привычного флера таинственности.
Спустившись вниз, она застала тетю Агату за приготовлением завтрака для редких постояльцев.
«А, жива, — бросила та, помешивая что-то в кастрюле. — Бери тряпку, протри столешницы. Потом посуду с вечера вымой. За ночь ее скопилось.»
Пока Элиана работала, в кафе понемногу начали появляться первые посетители. Пожилой мужчина с газетой, который заказал кофе и надолго уткнулся в новости. Две женщины, оживленно обсуждавшие соседские сплетни. Молодой парень, с жадностью уплетающий булку с маслом.
Тетя Агата, проходя мимо с подносом, бросила на нее оценивающий взгляд.
После работы ей дали завтрак — ту же овсяную кашу, что и постояльцам, и кружку крепкого чая. Она ела за тем же столиком в углу, где сидела вчера.
Дверь кафе открылась, впуская поток уличного шума и солнечного света. На пороге снова стоял Лавр. Одежда на нем казалась более обжитой. Он выглядел менее призрачным, но таким же уставшим, будто провел ночь в безуспешных поисках.
Он прошел к своему столику в углу и заказал чай. Все тот же, нетронутый чай.
Элиана не стала к нему подходить. Не стала искать его взгляд. Они были похожи на картину двух кораблей, зашедших в одну тихую гавань на ремонт. Каждому нужно было починить свои собственные пробоины, прежде чем снова выйти в открытое море.