Владислав Тишков – Просто цветы, или Как не заблудиться в декорациях (страница 2)
1. Слезы. Она выбрала ампулу с молочно-белыми слезами обиды. Отмерила ровно три капли в фарфоровую ступку.
2. Пепел. Щепотка пепла из урны, подписанной «Невысказанное». Пепел искрился, попадая в ступку, словно в нем тлели последние угольки когда-то пылающих чувств.
3. Кровь. Быстрым, точным движением Элиана прокалывала кончик своего пальца черной булавкой. Темная капля крови, почти фиолетовая, падала в смесь. Акт жертвоприношения, связывающий иллюзию с ее создательницей.
4. Пыльца. Щепотка ирирующей пыльцы цвета угасшего заката.
Она растирала состав пестиком. Сначала ничего не происходило, потом смесь начала светиться изнутри тусклым фосфоресцирующим светом. Далее высыпала его на квадрат черного шелка и свернула особым образом, ее пальцы двигались с автоматической точностью.
Из свертка, будто из кокона, медленно появился цветок иллюзии. Он был хрупким, его лепестки полупрозрачны, как старая кожа, и пронизаны тончайшими золотыми нитями. Ослепительная красота, но от него исходил слабый и в то же время отчетливый запах горького миндаля — признак его ядовитой природы.
Вера уходила из салона, прижимая букет к груди, как новорожденного ребенка. Она вышла на улицу, где начинался «дождь из конфетти» — яркий, бессмысленный, карнавальный.
Элиана стояла в дверях салона, глядя ей вслед.
«Иллюзия — не ложь, — звучал ее внутренний монолог. — Это правда, которую человек не готов принять. Горькое лекарство, которое он отказывается глотать. Поэтому он просит его украсить. Позолотить горькую пилюлю. И я украшаю.»
Ничего не оставалось, как только скрыться в темноте салона. Дверь за ней бесшумно закрылась. Снаружи продолжался дождь из конфетти, веселый и трагический в одночасье, а в салоне «Иллюзия» вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем невидимых часов и шепотом собственных демонов.
3. Тень без отражения
Глубокая ночь. Город за окном окончательно замер, и только одинокий фонарь через улицу отбрасывал в окно салона длинные, искаженные тени, медленно ползли по стенам, словно часовые, охраняющие покой спящего мира.
В салоне царила иная тишина, чем днем. Пространство затаило дыхание в ожидании чего-то важного. Воздух стал тяжелее, запах ладана и пыли сменился запахом озона, как после грозы, и влажной земли.
Дверь салона открылась беззвучно, будто кто-то смазал ее петли призрачным маслом.
В проеме возникла фигура мужчины.
Лавр. Ему на вид можно было дать лет двадцать пять. Старомодный костюм из тонкой шерсти, идеально выглаженный, но с заломом на воротнике, выдающим долгое хранение в дорожном саквояже.
Он появился, нарушив привычную физику помещения. От его лоферов исходил едва уловимый аромат старого паркета, воска для мебели и чего-то древнего — возможно, пыли с фолиантов, которые никто не открывал десятилетиями. Казалось, он прошел сквозь время, а не по городским улицам.
«Мне сказали… вы создаёте то, чего нет, но что должно быть. Мне сказали, вы умеете оживлять тени.»
Он сделал шаг вперед. Его тень от фонаря за окном легла на пол, но у этой тени была неправильная форма. Слишком вытянутая, бесформенная, и у нее не было лица.
Элиана не двигалась с места, стоя в центре зала. Она изучала его как аномалию. Ее взгляд скользил по его костюму, по обуви, задерживался на его руках, на длинных пальцах, которые он держал чуть согнутыми, словно готовясь что-то взять или сыграть на невидимом пианино.
«Вам не нужна тень? Вы в ней уже живёте. Вы и есть тень. Призрак. Или тот, кого ищут призраки.»
Она медленно подошла к нему, не спуская глаз. Потом указала взглядом на Зеркало Души. «Подойдите.»
Лавр послушно подошел к зеркалу. Его отражение поднималось из тьмы, но…
В зеркале была пустота. Там, где должен был быть он, лишь размытый силуэт, пятно тумана на стекле. Ни лица, ни эмоций, ни внутреннего мира. Только легкая рябь, будто от камня, брошенного в воду призраком.
Лавр смотрел на свое не-отражение без удивления, лишь с легкой, застарелой горечью в уголках губ.
«Я так и думал. Я давно не вижу себя в зеркалах. Но я вижу других.»
Он поворачивается к Элиане. Его рассказ был не монологом скорби, а спокойным, методичным изложением загадки, не дававшей ему покоя.
«Мой брат, Леон, исчез. Оставил только две вещи.»
Он достал из внутреннего кармана пиджака старую черно-белую фотографию. На ней был изображен молодой человек, похожий на Лавра как две капли воды. Такого же разреза глаз, той же линии губ, но во взгляде мягко таилось тепло, жизнь, любовь, обращенная к тому, кто стоит за кадром. Любовь, которой Лавр, по его словам, никогда не знал.
Второй предмет — кулон. Простой, овальный, из тусклого серебра. Внутри — крошечный засушенный цветок, неузнаваемый, превратившийся в пыль.
«Я ношу этот кулон, — Лавр сжал его в ладони. — Иногда мне кажется, что он теплый. Иногда — что он стучится о мою грудь, как сердце, которое не мое. Я смотрю на эту фотографию и не понимаю… Это он? Или я? Или… мы оба — чья-то мечта? Чей-то сон, который скоро закончится?»
Реакция Элианы была неожиданной. Она взяла кулон. Ее пальцы, обычно такие уверенные, дрожали. Прикосновение к нему вызвало в ней вихрь чужих образов: беззаботный смех в другой комнате, звук рояля, резкая боль от пореза бумагой, теплый запах яблочного пирога. Все они яркие, как вспышки молнии, обрывки чужой, но такой живой памяти.
В ее глазах было узнавание. Она видела в нем родственную душу, застрявшую в том же междумирье, что и она.
Ее голос стал тише, чем обычно, в нем слышалась собственная, давно похороненная боль. «Ты обманываешь себя, призрак. Ты ищешь себя. Того, кем мог бы быть… если бы не боялся быть настоящим. Если бы не предпочел удобную, бесцветную тень — рискованной, живой плоти. Твой брат не исчез. Он живет в том мире, от которого ты отказался. В мире чувств.»
Произнеся это, Элиана резко отворачивается от Лавра и случайно встречает свой взгляд в Зеркале Души.
И видит: ее собственное отражение. На ее голове — свадебный венец из черных роз и колючей проволоки. А в глазах отражения — бездонный ужас и покорность судьбе.
Шёпотом, почти неосознанно, глядя в свое искаженное отражение, она произносит фразу, явно обращенную к ней самой: «Выброси это кольцо и забудь, что сказала "да"…»
Сжав кулон в ладони, а ее собственное отражение в зеркале медленно тает, уступая место тьме, в которой плавает одинокий свадебный венец.
Лавр положил фотографию обратно в карман и взял из ее раскрытой ладони кулон.
«Кажется, я пришел не по адресу. Или пришел как раз туда, где нужно.»
Элиана не ответила. Она смотрела в почерневшее зеркало, в ту самую тьму, что была ей теперь роднее любого отражения.
4. Сон с растущими шрамами
Сад, где каждый лепесток был памятью, каждый стебель — прожитой жизнью. Хор кричащих душ вместо райского уголка.
Элиана стояла посреди пейзажа, материализованного подсознанием. Пространство жило по законам сюрреализма и эмоциональной логики. Воздух был вечностью, сжатой в один мучительный миг.
Вокруг нее росли все цветы, которые она когда-либо создала для других. Цветок «Несбывшейся Любви» обвивался вокруг черной решетки, издавая тихий, похожий на скрип свинца, стон. Цветок «Упущенной Надежды» тянулся к небу пепельными лепестками. Они осыпались от любого дуновения, но тут же вырастали вновь. Цветок «Несказанного Прощения» был прозрачен, как лед, и внутри него застыли капли, похожие на слезы.
Потом весь этот сад сгорел. Не огнем, а внутренним жаром стыда и отрицания. Почва под ногами была черной, растрескавшейся. Стволы деревьев обуглены, но до сих пор стояли, как мученики на кострах своих несбывшихся жизней. Воздух густой от запаха гари и сладковатого, тошнотворного аромата сгоревшего сахара — метафоры сожженных сладких обещаний.
Посреди этого пепельного пейзажа, на небольшом возвышении, лежало ее собственное сердце, воткнутое в землю, как семя. Живое, билось неровно, прерывисто, и с каждым ударом из трещин в почве выползали новые черные ростки.
Из верхней камеры сердца прорастал Цветок. Полностью идеален в своей форме, совершенен и прекрасен, будто сама Иллюзия. Его лепестки из бордового бархата и хрусталя, точно такие же, как в витрине салона, и от него исходила смертельная, леденящая аура. Квинтэссенция всех ее самообманов.
И тогда раздался Голос. Он звучал не извне, а внутри ее черепа и грудной клетки. Ее собственный голос, искаженный, ядовитый, насмешливый, знающий все ее слабые места.
«Ты даришь другим то, что сама не можешь удержать… Потому что пустые руки легче скрестить на груди в позе защиты. И если удержишь, придется признать: это не вечно. Все, к чему ты прикасаешься, превращается в красивую пыль. Как и ты сама.»
Цветок медленно поворачивался, впитывая внимание, наслаждаясь ее мукой.
«Ты боишься, что оно уйдёт. Как ушли все, кого ты любила. Но скажи мне, иллюзионистка: а испытала ли ты эту любовь по-настоящему? Или ты и ее создала из пепла, слез и пыльцы, чтобы не быть одной в своей изначальной пустоте?»
Элиана не могла пошевелиться. Ноги вросли в пепельную землю, словно корни. Она пыталась крикнуть, что это неправда, но из ее горла вырывался лишь шепот, который тут же крали ветры ее сна.
Голос Цветка провоцировал каскад болезненных воспоминаний, проносившихся перед ее внутренним взором, сменяя друг друга и становясь кадрами старой, изношенной пленки: