Владислав Тишков – Анатомия Мотылька (страница 2)

Руки в тонких кожаных перчатках вцепились в руль так сильно, что тонкая кожа натянулась, обрисовывая каждый сустав. На левой ладони, прямо сквозь материал перчатки, проступало алое, болезненное пятно – свежий след от шипов розы из бутоньерки с того самого мероприятия. Казалось, Алиса намеренно сжимала руль именно этим местом, впиваясь в боль, наслаждаясь ее тупой, ясной, неоспоримой реальностью, что стало доказательством того, что она еще может что-то чувствовать.

Они хотят, чтобы я их шокировала. Удивляла. Кормила их голодные, ненасытные взгляды новыми формами, тканями, уловками… – пронеслось в голове, четко и холодно. – А что, если мое самое шокирующее платье – это моя кожа? Сшитая из шрамов, вывернутая наизнанку… Показать им не новый образ, а дыру в образе. Показать… нагую душу. Без прикрас. Без фильтров. Пусть насладятся.

Она резко, яростно повернула руль, съезжая с центральной, залитой неоновым светом магистрали в сторону темного, безлюдного промышленного района. От яркости – к тьме. От центра – к окраине. От их мира – к себе. К своему убежищу и своему плену.

Мастерская располагалась в лофте на верхнем этаже бывшего чугунолитейного завода. Здание, поросшее вековой пылью и легендами, стояло особняком среди новостроек, как упрямый островок прошлого. Алиса припарковалась в тени, под разбитой аркой. Код на замке двери набирала автоматически, ее пальцы помнили эту комбинацию лучше, чем собственное имя.

Дверь открылась, впустив ее в царство тишины и запахов, ставшее ей домом. Воздух здесь был другим – густым, насыщенным ароматами старого дерева, краски, скипидара и чего-то еще, неуловимого, металлического. Пространство казалось огромным, хаотичным и в то же время стерильным в своей творческой беспорядочности. Груды дорогого японского шелка и французского бархата, привезенные когда-то с надеждой, соседствовали с ржавыми шестеренками и частями станков, оставшимися от прошлой жизни завода. Это была точная метафора ее внутреннего состояния – роскошь, проросшая сквозь ржавчину старой, непрожитой боли.

Алиса вошла, не включая верхний свет. Она прошла через зал, освещенный только призрачным, сизым светом уличных фонарей, который падал из огромных, до пола, окон в массивных заводских рамах. Длинные, искаженные тени от станков и манекенов тянулись за ней по бетонному полу, покрытому слоем краски и пыли.

Пыль витала в воздухе перед шестью манекенами, стоящими в ряд у дальней стены. Их пустота, безликость и жуткость пугали своей незавершенностью и одинаковостью. На каждом висел лишь небольшой, пожелтевший от времени листок бумаги, на котором было написано от руки одно-единственное слово. Густые и агрессивные черные чернила, ее почерк:

Редкий. Мотылек. Кольцо. Брошь. Цветы. Ветвь.

Манекен с табличкой «Ветвь» из матового гипса отдавал влажным холодом.

Рабочий стол – огромная, отслужившая свой век металлическая плита, покрытая царапинами, пятнами краски, воска и ожогами. На нем лежали пластами сюрреалистичные, пугающие зарисовки тушью и акварелью, больше похожие на медицинские атласы или иллюстрации к кошмарам: человеческое сердце, прошитое хирургическими нитями; легкие, сплетенные из колючей проволоки; скелет, одетый в пышную, ироничную свадебную фату из паутины.

Она сняла перчатку. На ладони, рядом со свежим следом от розы, алела старая, тонкая линия – шрам от ножниц, давний «подарок» от непослушной ткани. Бордовую розу из бутоньерки, уже начавшую вянуть, она сжала в кулаке. Чувствуя, как острые шипы впиваются в плоть, углубляя рану, она даже не сморщилась.

Бордово-черная кровь тонкой струйкой сбежала по ее запястью и, кап-кап-кап, упала на лежащий на столе чистый лист ватмана. Алый цвет медленно, неумолимо расползался по белизне, как акварель, рождая новый, кровавый, не предначертанный никем эскиз.

– Я сжимал три бордовые розы… И вонзались в кожу шипы… Это все было несерьезно… Но мне было не до игры… – ее речь сорвалась в тишине, это был выдох, полный отчаяния и странной, рождающейся решимости.

Изуродованный, окровавленный цветок брошен под стол. Луч света выхватил из тьмы ее лицо – бледное, с синевой под глазами, и окровавленную ладонь. В этом резком свете она выглядела ученым на пороге страшного, запретного открытия, алхимиком, смешивающим свою собственную кровь в поисках философского камня.

Огромное, покрытое пылью и паутиной заводское окно. В этом грязном зеркале отражалось ее смутное, искаженное подобие. И за отражением, в глубокой, непроглядной темноте мастерской, ей чудился едва различимый силуэт. Женщина в черном. Он не двигался, просто присутствовал, был частью самой тени.

«Когда приходит любовь вне драмы… Она похожая на фантом…» – прозвучал внутри ее сознания бархатный, низкий контральто. Голос, знакомый с детства, когда-то пел ей колыбельные. «Можешь меня сохранить на память… И позабыть, как случайный сон…»

Алиса резко, по-кошачьи, отвернулась от окна, разрывая гипнотический и опасный контакт. Она подошла к самому угрюмому манекену, с табличкой «Ветвь». Взяла в руки старые, тяжелые, хирургические ножницы с тупыми концами. Холодный, отполированный до матового блеска металл блестел в единственном луче света с привкусом обещания боли и грядущего освобождения.

– Не в угоду себе из терний разлук… Я сплетаю колючую ветвь… – лезвия сверкали священным и жутким инструментом.

Она приставила холодный металл к своему запястью, чтобы вырезать из кожи, из души – невидимый, но ощутимый, живой кусочек пережитого. Первый образец материала для ее новой, страшной, исповедальной коллекции.

Тихий, резкий, безжалостный щелчок ножниц прозвучал в тишине выстрелом. Звук, разделяющий жизнь на «до» и «после».

Рассвет только разгорался, окрашивая небо над промзоной в грязновато-розовые и сизые тона. Блошиный рынок «Старый Город» уже просыпался, живя своей шумной, аутентичной жизнью, не похожей на стерильный утренний ритм центра. Это было место, где время текло медленнее, а порой и вовсе останавливалось. Повсюду, на растянутых брезентах и раскладных столах, были разбросаны вещи, несущие на себе отпечаток прошлых жизней: от старых кассетных магнитофонов «Электроника» и пожелтевших фотографий до выцветших кружевных воротничков и потрескавшегося фарфора с позолотой.

Здесь, в этой «череде прошлого», как называли это место богемные жители района, работал Лео. Он не расставался с винтажной фотокамерой «Зенит-Е», висевшей на толстом ремешке. Лео снимал людей. Их души, проступающие сквозь призму быта, их неподдельные эмоции, которые они не могли скрыть, перебирая старые вещи.

Его взгляд через запотевший объектив выхватывал отражение в людях, растворяющихся в вещах. Крупный план – мозолистые, в глубоких трещинах руки старика, медленно перебирающего деревянные четки; морщинистое, как печеное яблоко, лицо женщины, смеющейся над чем-то своим, заветным, глядя на потертого плюшевого мишку; детские, широко раскрытые глаза мальчишки, отражающие весь этот торг величайшим сокровищем из сказки.

Лео двигался легко, непринужденно, он был своим в этой среде. Торговцы, вечно чем-то недовольные, кивали ему, здоровались за руку, он улыбался в ответ простой, открытой улыбкой, в которой не было ни капли снисхождения. Его фотография была неразличима с ловлей жизни, того самого неуловимого, хрупкого момента между вдохом и выдохом, составляющего суть всего.

Он присел на корточки рядом с развалом, где продавали старые фотографии и открытки. Пальцы, чуткие и бережные, с тонкими шрамами от порезов бумагой, аккуратно перебирали пожелтевшие, потрескавшиеся по краям снимки. Нашелся один – на нем была запечатлена девушка с безудержно смеющимися, лучистыми глазами и веткой сирени в руках, застывшая в моменте безмятежного счастья где-то в середине прошлого века. Он задержал на нем взгляд, и на его губах появилась легкая, задумчивая улыбка. Он покупал украденное у времени мгновение, доказательство того, что счастье, пусть и мимолетное, все же существовало.

Алиса, в больших темных очках Dior и неброском бежевом пальто, стояла на краю рынка, на берегу чужого, незнакомого ей моря экзистенции. Для нее эта кипящая, хаотичная жизнь была как чужая планета, населенная странными, непонятными существами. Ее аналитический, привыкший выискивать пропорции и дисгармонию взгляд скользил по вещам, по людям, с немым и физиологическим вопросом: «Как этому можно радоваться? Как можно находить ценность в этом всем, что ей так незнакомо?»

Ее внимание, против ее воли, привлек Лео. Полная, абсолютная поглощенность процессом, его немой, интенсивный диалог с миром через стекло объектива. Он беседовал с реальностью, и реальность отвечала ему доверием.

Картина: Лео отсчитывает несколько смятых купюр старой торговке, у которой не хватало двух пальцев на руке, и отдает их за ту самую найденную фотографию. Платил сполна за кусочек чужого, забытого счастья, как будто покупал частичку собственной души.

Лео, почувствовав на себе тяжелый, изучающий взгляд, обернулся. Их глаза встретились на секунду. Алиса не отводила взгляд, ее лицо за темными стеклами очков не выражало ничего, кроме холодного, отстраненного любопытства. Лео смущенно улыбнулся и кивнул, как кивают незнакомому человеку, случайно встретившемуся с тобой взглядом в толпе.