Владислав Романов – Нефертити (страница 40)

Она вернулась домой, закрылась в своих покоях и заплакала. Напрасно Задима, её смуглокожая и растолстевшая от безделья служанка из Ливии, умоляла впустить её, а потом лекарь Мату просил её выйти к ним, она им не отвечала, ибо никого не хотела видеть. Судорожные рыдания сами вырывались из горла, длинная тонкая шея вздрагивала, вытягивалась, и слёзы градом текли из глаз.

Никто из прислуги не мог понять, что случилось. До этой минуты все только и шептались по углам, считая дни до окончания траурного срока бывшего фараона и гадая, в какой день после этого назначат свадьбу и когда они наконец переедут во дворец. И вдруг вчера их ласточка прибежала в смятении, слёзы лились градом, никому никаких объяснений, запёрлась у себя, и понимай как хочешь. Хорошо хоть следом примчалась царица, всех обласкала, успокоила; а кроме того, пошла последняя неделя траура, лишь бы её как-нибудь пережить. И вдруг на тебе, снова громкие рыдания, означавшие только одно: всё разладилось, и никакой свадьбы не будет. В доме митаннийской принцессы быстро воцарились тишина и уныние.

До сих пор они кормились за счёт дворца. Слуги принцессы с её поваром каждый день ходили в дворцовые кладовые и приносили полные корзины снеди, всем ровно на день. И так повторялось из утра в утро. Все с восхода солнца с затаённым волнением ожидали возвращения своего повара. Мало ли что может случиться: фараон встанет не с той ноги или первый царедворец рассердится, откажет в дичи или фруктах, урежет выдачу на одну корзину — страхов всегда хватало. Зато, когда повар возвращался и объявлял, что приготовит на обед и на ужин, все разом веселели, дружно брались за работу, начинали петь песни, и Нефертити лишь раскрывала рот от удивления: что сегодня за праздник в доме? Она никогда даже не задумывалась о том, приготовят обед или нет. И уж тем более, что сварят или изжарят. Ей достаточно было проглотить кусочек лепёшки, чтобы насытиться. А вот толстушке Задиме и двух полных мисок не хватало, дабы утолить голод. Она и ночью не ленилась вставать и подчищать все сковороды, да так, что на утро они блестели. И громкие рыдания принцессы означали теперь страшную перемену их жизни: многим придётся покинуть этот уютный дом, а оставшимся разделить муки и скитания последней дочери митаннийского царя Сутарны. Кто знает, как теперь сложится судьба бедняжки.

Первые полчаса, потом час все напряжённо ждали, что опять примчится Тиу или прибегут слуги с паланкином, милые бранятся, только тешатся, но никто не появился, и это был ужасный знак. Повар Кифар, грек по происхождению и душа всего дома принцессы, обладал и задатками волхва, а потому все новости наперёд выспрашивали у него. Узнав, что от фараона никто не заявился, а госпожа до сих пор всхлипывает, повар заявил:

— Это плохо. На ссору не похоже. Разрыв!

Задима даже руками замахала: только не это. Но Кифар лишь тяжело вздохнул и больше ничего не сказал. Служанка прослезилась, и он дал ей на три бараньих рёбрышка больше, иначе её ничем не успокоишь.

Прошло больше часа. Нефертити успокоилась, прилегла на кровать, раздумывая о происшедшем. Она отпросилась сбегать домой, переодеться к обеду — фараон хотел собрать всех первых сановников и торжественно объявить на нём о своём решении, дать всем задания по подготовке свадьбы — но, оставшись одна и вспомнив, как правитель грубо схватил её за руку, принцесса не выдержала и разрыдалась. Однако вовсе не обида явилась причиной новых слёз. Она понимала нетерпение властителя, её саму прожигала любовная страсть, но словно высшая воля руководила ею, сдерживая желания плоти. А тут накопилось всё сразу: и тоска по родителям, которые могли бы порадоваться за неё, и страх перед новой жизнью, которой она не знала — ни правил, ни этикета, ни меры — и нечаянная радость, ибо наследник ей нравился, ей льстила его безумная влюблённость, взгляд его больших распахнутых глаз, шорох мягких удивлённых ресниц и прикосновение холодных, как лёд, пальцев. Ей нравилось, что он был красив, пусть не так, как Илия, не столь знойной, обжигающей красотой, но резец скульптора и тут немало потрудился, чтобы вырезать изящные завитки ноздрей, причудливую линию рта и большие раковины век. А сколько буйной зелени было запрятано в глазах, когда они смотрели на неё! Нет, он был красив и статен, как сам Осирис, спору нет, и она, конечно же, боялась, что в один прекрасный день он не появится у бассейна, Нефертити не увидит его, а сестра с грустью объявит, что её сын всё же решил взять в жёны эту малолетнюю касситскую царевну, которую все ему сватали. И что бы тогда было? Она бы просто этого не пережила. Оттого сейчас и плакала.

На мгновение успокоившись, она снова встревожилась. Ей показалось, что прошло больше часа, а из дворца за ней никто не бежал, не торопил к обеду, который без неё не должен был начаться. Она поднялась с ложа, присела перед зеркалом: удлинённые уголки глаз чуть покраснели от слёз. Она растёрла румяна на щеках, пригасив их яркость и оставив слабый оттенок, который лишь подчёркивал смуглость нежной кожи. Принцесса чуть подсурьмила брови — ленивая Задима всегда перебарщивала, и Нефертити любила накладывать мази и краски на лицо сама, — усилила цвет губ гранатовой пыльцой. Потом надела прозрачную золотистую тунику, подаренную ещё сестрой, два широких серебряных браслета на тонкие руки, высокую шапку, ещё больше удлиняющую лицо и, взглянув на себя в зеркало, осталась довольна своим внешним видом.

В дверь постучали, принцесса вздрогнула, но тут же, вздохнув, улыбнулась: наконец-то за ней слуги с паланкином примчались из дворца, и разрешила войти. Но вошёл лекарь Мату. Увидев принцессу в ярком парадном одеянии, он остолбенел.

— Я слышал, как ты плакала, а потом никому не открывала...

В дверь заглянула Задима и, обнаружив хозяйку нарумяненную да наряженную, округлила глаза.

— Что тебе, Задима? — строго спросила принцесса.

— Обед готов, ваша милость.

— Я буду обедать во дворце.

Служанка поклонилась и прикрыла дверь.

— Я услышал, как ты плакала, и обеспокоился, подумал, что-то случилось... — лекарь не договорил.

— Его величество сделали мне предложение, они не хотят даже дожидаться конца траурного срока, намереваются сегодня за обедом объявить обо всём и завтра или послезавтра свершить брачный обряд. Такое вот нетерпение, — принцесса улыбнулась.

— Я поздравляю тебя, вас, ваше высочество, с таким событием, — Мату обрадовался, но тут же пригасил радостный пыл, посерьёзнел. — Аменхетеп вам вроде бы нравился...

— Да, он мне нравится, и я ответила согласием на его предложение, хотя мне почему-то стало грустно. Я сама не знаю, отчего разревелась. Разве так бывает?

— Бывает. Ты прощаешься с детством, самой радостной, беззаботной порой и вступаешь во взрослую жизнь. Вот оттого и грустно, и плакать хочется.

— И у тебя так было?

Он кивнул. Она снова посмотрела на себя в зеркало, и тревога внезапно скрутила её: прошло около двух часов, а то и больше, но никто из дворца не появлялся. Идти туда пешком в таком ярком одеянии ей, невесте фараона, не пристало, а своего паланкина у неё просто не было. И есть уже хотелось. Днём старшая сестра, смеясь, сообщила, что снова приехал толстый посол из Касситской Вавилонии, опять сватает сына, привёз огромный список приданого, которое царь Куригальзу даёт за царевной.

— Чего там только нет! — восхищённо пропела Тиу. — И тазы, и корчаги, и наряды, и лошади, стада баранов, волов, коз, и самоцветы всякие, я этот свиток часа два читала! Вот уж как хочется этому Куригальзу в родство наше войти!

Она хоть и говорила с усмешкой на губах, но в глазах прочитывалась явная зависть к богатству, которое уплывает из рук. И вроде вовсе не бедным был фараон, наверное, побогаче касситского царя, но стремление к собственной выгоде отличало окружение любого властителя. Впрочем, и его самого. И кто знает, ознакомившись с тем списком, не дрогнуло ли сердечко безумно влюблённого? Ведь новость о женитьбе правителя ещё официально не оглашена, и можно всё повернуть назад. А чем ещё можно объяснить, что за ней никого не посылают? Собрать первых царедворцев можно за полчаса, обед же давно приготовили. А тут прошло больше часа.

Принцесса снова готова была расплакаться. На этот раз от обиды. Зачем она только обо всём рассказала Мату и вырядилась в этот глупый яркий наряд?

— Извини, мне надо переодеться, — отвернувшись, чтобы скрыть слёзы, проговорила она Мату.

— А ты разве не пойдёшь на обед к фараону? — удивился лекарь.

— Видимо, нет, мне что-то не по себе, — неожиданно съёжившись и задрожав всем телом, прошептала она. — Меня всю знобит, мне холодно.

Лекарь с тревогой взглянул на её побледневшее, без единой кровинки лицо, осторожно взял дрожащую руку, вслушиваясь в неровное биение сердца.

— Тебе надо немедленно прилечь, — всерьёз обеспокоился он. — Я пойду принесу отвар. Ты как ледышка, точно кто-то забрал всё твоё тепло! Это, наверное, от сильного перевозбуждения! Ты успокоишься, и всё пройдёт!

Мату выскочил из её комнаты, а принцесса, не раздеваясь, прилегла на постель, обхватила себя руками и закрыла глаза. Её знобило, трясло, она никак не могла согреться, словно оказалась в своей прозрачной тунике на вершине ледяной горы, хотя стояла середина дня, солнце палило, как бешеное, а слуги, сытно пообедав, изнывали от липкой жары. У Нефертити же зуб на зуб не попадал. Мысли крутились вокруг одного и того же: фараон пришёл к матери, она показала ему список, он сел, прочитал, задумался, а Тиу, конечно же, ему напела: она обо всём с младшей сестричкой договорится, деваться ей некуда, и та согласится стать его любимой наложницей, с Куригальзу же надо породниться, богатства ещё никому не мешали.