Владислав Порошин – Красно-белый. Том 2 (страница 15)
— Да, пойдёмте в зрительный зал, — задумчиво кивнул головой Гера Ярцев. — А то скоро начнётся.
А в зале примерно через пятнадцать долгих минут после грома аплодисментов на плохо освещённую сцену ДК, в середине которой зачем-то оставили чёрный рояль, в чёрной водолазке и потёртых американских джинсах к микрофону вышел невысокой человек, которого я никогда не видел живьём.
— Здравствуйте, это не совсем справедливо встречать меня громом оваций, пока я ещё ничего не сделал. — Сказал хорошим бархатным голосом Владимир Семёнович, несмотря на второй подряд концерт за день. — Ходит легенда, что я не люблю, когда мне аплодируют — это не совсем так. Просто я когда-то начинал петь дома для своих друзей, а дома, сидя за столом, когда напитки стоят на столе, не аплодируют. Вот и сегодня я больше всего хочу, чтобы у нас сложилась домашняя атмосфера. Теперь позвольте, я сразу начну с песни, чтобы у вас исчезли последние сомнения в том, что перед вами тот человек, которого вы ждали.
Высоцкий выбил тревожную трель из своей гитары и с сильным эмоциональным надрывом запел:
От границы мы Землю вертели назад— —
Было дело, сначала.
Но обратно ее закрутил наш комбат,
Оттолкнувшись ногой от Урала…
Владимир Семёнович начал выступление с песни «Мы вращаем землю», и весь зал молниеносно превратился в слух, то есть стал вслушиваться в каждое выстраданное поэтом слово. Однако я незаметно для себя отвлёкся и всё больше стал ломать голову над двумя проблемами, малой и большой. Первая малозначительная проблемка — как после концерта попасть в гримёрку к Высоцкому? Вторая проблема была с большой буквы — как донести до сознания Владимира Семёновича, что такой безумный концертный ритм нужно пересмотреть и заняться здоровьем. Ведь через два дня Высоцкий поедет на гастроли в Удмуртию, затем в мае даст с десяток концертов в Москве, в июне полетит поочерёдно в Минск, в Лос-Анджелес и в Рим. А в июле, на гастролях в Узбекистане у него при жуткой жаре случится клиническая смерть, которая начнёт отчёт последнего года жизни поэта.
— В последнее время вокруг нас очень много разговоров о чудесах, которые вокруг нас существуют, — сказал Владимир Семенович со сцены, предваряя новую песню. — Это и летающие тарелки, в которых некоторые уже летали. Это и чудовища всякие и филиппинские врачи, которые режут без ножа и очень успешно. Правда, те, кто пользовался их услугами, уже ничего не говорят…
«Вы, товарищ Высоцкий, даже не представляете, какие бывают настоящие чудеса, — усмехнулся я про себя. — Вот, к примеру, если я расскажу, какое кино снимет сын Никита, где покажет любимого папу — ни как тот над песнями работает или над ролью мучается, а как без дозы ломается. Вот — чудо чудно! А ведь каждого человека можно изобразить и трезвым и с лица, а можно и с другой менее приглядной точки».
— Что касается Бермудского треугольника, о котором много говорят на телевидение, то мне пришла идея написать песню — письмо в редакцию телевизионной передачи «Очевидно невероятное» из сумасшедшего дома, с Канатчиковой дачи. — Договорил Владимир Семёнович и тут же запел:
Дорогая передача!
Во субботу, чуть не плача,
Вся Канатчикова дача
К телевизору рвалась…
Невероятный шквал оваций раздался через полтора часа, когда Высоцкий исполнил заключительную вещь «Охоту на волков» и откланялся, поблагодарив зал и сказав, что на бис не поёт. И я, словно на футбольном поле резко ринулся искать Юру Гаврилова, которого в Москве многие люди узнавали прямо на улице. Теперь мне наш плеймейкер нужен был срочно в качестве пропуска в гримёрку к всенародно любимому поэту. Друзьям же я объявил, что у меня ещё куча дел и чтоб ехали без меня. Однако в зале Гаврилова я не нашёл, и поэтому выскочив в фойе молнией метнулся к гардеробу.
— Привет, библиотекарь! — Вдруг около гардеробной стойки окликнула меня Жанна, девушка с необычными пепельными волосами с которой я познакомился в ленинской библиотеке. — Что ж ты не позвонил? Я ждала, — улыбнулась она, обнажив красивые белые зубы.
— Привет. Покупал билет на электричку и бумажку с телефоном случайно выронил, а на память, прости, цифры не запомнил. — Протараторил я и, схватив Жанну за руку, потащил к другой очереди в гардероб, где стоял Юра Гаврилов с родственницей.
— Куда, сумасшедший? — Пролепетала девушка. — Я здесь с подругой…
— Юра! — Крикнул я полузащитнику. — Срочно пошли, дело жизни и смерти. И ты, Жанна, тоже пошли и подруги бери с собой.
— А я? — Растерялась родственница Юры Гаврилова.
— Все за мной! — Рявкнул я и потащил всю разношёрстную компанию к служебному входу за кулисы.
— Да чё случилось-то? — Опомнился Гаврилов, когда мы по бурому отодвинули в сторону работницу ДК, которая попыталась нас не пустить в служебное помещение.
— Сейчас с Высоцким меня познакомишь, — на ходу бросил я.
— И нас тоже! — Разом выкрикнули девушки, еле успевая за нашим футбольным темпом.
— Да я и сам с ним не знаком, — смутился полузащитник.
Но было уже поздно, так как я, два раза стукнув в дверь гримёрки и услышав, что артист отдыхает, толкнул Гаврилова в дверь и влетел следом.
— Владимир Семёнович, тут игрок сборной СССР и московского «Спартака» Юрий Гаврилов порывался к вам для автографа. Простите сдержать не смог! — Затараторил я. — Не откажите в незначительной просьбе.
— Здравствуйте, — смущённо кивнул головой плеймейкер.
— Юра! — Улыбнулся Высоцкий, который сидел за журнальным столиком, заставленным разными напитками, со своим администратором Валерием Янкловичем, новой молодой подругой Оксаной Афанасьевой и ещё какими-то людьми. — Проходи. Пиво будешь? И вы, сударыни, не стесняйтесь, — пророкотал Владимир Семёнович с интересом посмотрев на мою малознакомую подругу Жанну, которая была гораздо красивее, чем его Оксана.
— Это наш новый нападающий Володя Никонов, — буркнул недовольно Гаврилов, показав на меня рукой.
— Никонов⁈ — Удивлённо воскликнул какой-то мужик из компании Высоцкого. — Так это ты вчера «Черноморцу» на последней секунде закатил шикарный голешник⁈
— Было дело, — внезапно смутился я.
— Володь, помнишь, я тебе утром рассказывал, как вчера ходил на «Спартак»? — Обрадовался этот товарищ в заграничном замшевом костюме. — Вышел на 75-ой минуте какой-то пацан, извини друг, — кивнул он мне, — и наши «Черноморец» просто снесли. Прямо ураган на поле. Цунами!
— Правда? — Владимир Семенович, наконец, обратил внимание на меня. — А знаете что друзья мои, тут нам посидеть нормально не дадут. А поехали все ко мне на Малую Грузинскую. Вы на машине? — Спросил поэт Юру Гаврилова.
— Машина — это мерседес, а мы всего-навсего на колёсах, — пошутил полузащитник.
Гостеприимная квартира Владимира Высоцкого на Малой Грузинской улице знавала и более людные и шумные компании, но и сегодня вечерок вытанцовывался на беду соседей поэта громковатый. Сначала, под иностранную музыку в исполнении группы «ABBA» из проигрывателя был заставлен выпивкой и закусками мудрёный буквой «Г» стол в гостиной, затем естественно кто хотел выпил. Сам хозяин квартиры, как и я, отдали предпочтение минералке. Затем, поедая глазами красавицу Жанну, Владимир Семёнович схватил гитару и запел «Балладу о любви»:
Когда вода всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов,
Из пены уходящего потока
На берег тихо выбралась любовь…
«Замечательно, — подумал я. — Первый этап — втирание в доверие, выполнен. Теперь самое сложное — рассказать будущее Высоцкому, и сделать это так, чтоб он поверил и прочувствовал надвигающуюся катастрофу. Иначе я долго себе не прощу сегодняшний вечер. С парнями из ташкентского „Пахтакора“ поговорил, и одна „гора“ упала с плеч. А „гора“ Владимира Семёновича всё ещё давит на меня».
— Старик, а ты почему не пьёшь? — Вывел меня из задумчивости мужик в модном замшевом костюме.
— Спортсмен, — буркнул я.
— Юра тоже спортсмен. Так он пьёт. — Это товарищ кивнул на моего одноклубника Гаврилова, который вторую бутылку пива уничтожил за пять минут.
— У Юрия Васильевича здоровье уникальное. — Криво усмехнулся я. — А у меня — сердце, печень, почки, лёгкие и поджелудочная железа. — Отмахнулся я и про себя добавил: «как и у всех здоровых людей».
Я поля влюбленным постелю, — ревел самозабвенно Высоцкий, пытаясь хриплым магнетическим голосом околдовать всех девушек, пришедших сегодня в гости, и мою Жанну в том числе.
Пусть поют во сне и наяву!
Я дышу — и значит, я люблю!
Я люблю — и, значит, я живу.
И как только поэт выбил последний из гитары аккорды девушки, которых сейчас в квартире было девять человек, дружно захлопали, поедая Высоцкого влюблёнными глазами. «Стоп! Стоп! Пора колдовские чары с Жанны снимать, — подумалось мне. — Такая красотка нужна самому».
— Владимир Семёнович, а можно я спою нашу спартаковскую песню? — Спросил я, позабыв на секунду про смысл своего прихода в этот дом.
— Никон у нас отлично поёт, — поддакнул Юра Гаврилов, открывая третью подряд бутылку «Жигулёвского». — Даёшь нашу спартаковскую! Эй, вратарь, готовься к бою — часовым ты поставлен у ворот!
— Ну, хорошо, — усмехнулся хозяин квартиры. — Я надеюсь, гостям не станет скучно, — тонко он подколол меня, передав инструмент, который я быстро стал перестраивать под шестиструнку.
— Песня пока без названия, — усмехнулся и я, — поэтому прошу судить по самой высокой планке.