Владислав Порошин – Гость из будущего. Том 3 (страница 9)

«Хитрость удалась, товарищ Пырьев, — немного зло усмехнулся я про себя. — Таким мячом планер не подать. Прямо не игра, а кинокомедия какая-то». И тут чисто автоматически я отошёл от лицевой линии на пять шагов назад. Подкинул перекаченный мяч высоко вверх, разбежался, выпрыгнул и долбанул по сопернику мощной силовой подачей, которую в последний раз делал в далёкой юности. Для такой подачи твёрдый как дерево мяч был просто идеален. И сначала раздался смачный шлепок, который до боли обжёг мою ладонь, а затем это волейбольное ядро, на высоченной скорости просвистев по воздуху, ударилось в незащищённую область «мосфильмовской» площадки.

— Гооол! — закричали болельщики, хотя по волейбольному нужно было выкрикнуть слово «очко» или слово «эйс».

Но теперь это уже не имело никакого значения. Наши друзья-соперники растерянно переглянулись, а игроки моей команды, наоборот, кинулись меня обнимать, так как стали свидетелями первой силовой подачи в мировом волейболе. Насколько я помню, такой приём появится не раньше конца 70-х годов у сборных Японии и Бразилии.

— Ну, ты, Феллини, дал! Ну, ты даёшь! Это что сейчас такое было⁈ — кричали мои партнёры по команде, хлопая меня по плечам.

— Феллини, ты — Гамлет волейбола! — проревел актёр Смоктуновский.

— Спокойно, только спокойствие, это ещё не победа, — растерянно бормотал я, сам не понимая, как спустя десятки лет исполнил этот сложный технический элемент.

— Счёт — 14:13, матч-бол, подача команды «Ленфильма»! — радостно гаркнул судья и режиссёр Хейфиц и тут же Илья Киселёв, подмигнув Ивану Пырьеву, во всеуслышание подколол:

— Иван Александрович, грузите апельсины и коньяк бочками, наша взяла!

Однако лично мне стало не до смеха. Во-первых, силовая подача по статистике крайне редко летит в цель и второй раз с большой вероятностью зацепит сетку, что по сегодняшним правилам строго запрещено. Во-вторых, теперь вся собравшаяся публика требовала именно такую подачу. А в-третьих, если проиграем, то прощай съёмочный павильон №2, а он мне ой как нужен.

— Фе-лли-ни! Фе-лли-ни! — дружно стали скандировать наши болельщики.

«Ну, черти полосатые, будь, что будет», — подумал я. Затем отошёл на пять шагов назад. Подкинул мяч высоко в воздух, разбежался, поскользнулся и, уже падая лицом в песок, невероятным движением руки ударил по этому мячу снизу. На трибунах тут же раздался хохот. Однако волейбольное ядро чудом перелетело на сторону противника.

И естественно «мосфильмовцы», легко приняв мою кривую подачу, вывели на ответную атаку высокого и по-спортивному хорошо подготовленного Никиту Михалкова. И Никита, выпрыгнув над сеткой, жахнул, прямо скажем, от души. А дальше случилось невероятное. Мяч вместо того чтобы воткнуться в нашу площадку, врезался в голову актёра Иннокентия Смоктуновского, который никого не трогал, блаженно улыбался и смотрел куда-то в пустоту. После чего этот мяч отлетел в сетку, зацепился за трос и, перекатившись на половину сборной «Мосфильма», камнем рухнул вниз.

— Гооол! — громче всех заорал Илья Киселёв. — Наша взяла! Качай Смоктуновского! С вас ящик коньяка, товарищ Пырьев! Даааа!

«Отмучался, — подумал я, поднявшись на ноги. — Чтобы я ещё раз вышел играть с такой криворукой командой в волейбол, да ни за что на свете». А затем на меня налетела Нонна и, повиснув на моей шее, прошептала:

— Я за тебя болела, в тебя верила и ты победил. Ты — самый лучший.

Потом же началась какая-то невообразимая кутерьма, словно эта победа случилась на чемпионате мира. Меня постоянно кто-то обнимал, кто-то целовал в щёку и кто-то жал руку. Я, кстати, тоже поздравлял игроков своей команды и благодарил за игру немного взгрустнувших «мосфильмовцев», приговаривая, что главное не победа, а участие. И вдруг ко мне подбежал Илья Николаевич и с улыбкой на широком открытом лице сообщил:

— Екатерина Фурцева сейчас попросила, чтобы завтра из Ленинграда привезли твой смонтированный в черновом варианте детектив и показали его членам жюри кинофестиваля.

— Это так не делается, — проплетал я. — Там плохой звук. Пол работы того…

— Пол работы того, пол работы сего, — прошипел Илья Киселёв. — Сам завтра на электричке съездишь и привезёшь. И точка! Чувствую это не к добру.

Глава 5

— Устроили тут цыганский табор, — ворчал дядя Йося Шурухт, нервно вышагивая по просторной гостиной комнате, в центре которой на большом круглом столе стоял массивный медный русский самовар.

Дача хирурга Углова к этому моменту немного опустела, так как Видов, Миронов, Михалков, Прыгунов и сёстры Вертинские ушли на творческий вечер в «Дом творчества Союза театральных деятелей». Там сегодня были запланированы танцы, разговоры о кино и распитие ящика пятизвёздочного армянского коньяка, между прочим, выигранного в волейбол моими усилиями. Я же в ожидании Нонны, которая всё ещё колдовала над своей диковинной причёской, сидел, пил чай и слушал причитания своего очень сварливого и дальнего родственника.

— Вещи везде свои раскидали, косметику разложили, туфли разные, сумки, — бухтел он. — Вот что я скажу хозяевам, если они сюда случайно нагрянут?

— Скажешь: «здравствуйте, хозяева дорогие», — усмехнулся я, отодвинув надоевший чай в сторону. — В конце концов, мы же эту дачу пока не сожгли, поэтому пока волноваться не вижу смысла. Вот если бы…

— Не надо «если бы», — вздрогнул всем телом дядя Йося. — Был же уговор, что приедешь только ты и Нонночка.

— Мы вообще-то, товарищ Шурухт, живём в первом в мире государстве рабочих, крестьян и прослойки в виде интеллигенции, — произнёс я с совершенно серьёзным лицом.

— Ну и что? — опешил он.

— Аполитично рассуждаете, дорогой товарищ. В СССР перевыполнение плана — это почётная обязанность всех трудящихся, — сказал я и, прыснув от смеха, добавил, — если вместо запланированных двух человек в гости приехало восемь, то надо радоваться. Ведь это перевыполнение на триста процентов.

— А если алкоголик вместо одной запланированной бутылки водки, выпьет две, то он уже стахановец или ещё нет? — захохотал и дядя Йося.

— Стакановец, если конечно будет пить из стакана, — обрадовался я, что к моему дальнему родственнику вернулось чувство юмора. — Кстати, почему не удалось снять комнаты в самом «Доме творчества», как это задумывалось изначально?

— «Дом творчества» вмещает всего 160 человек, — тяжело вздохнул он. — В номера добавили коек, получилось 220, а на фестиваль приехало без малого 240 участников. Поэтому Пырьева, Герасимова, Фурцеву и других важных чиновников было решено расселить по дачам. Ничего, скоро в соседнем Репино построят «Дом творчества кинематографистов», и тогда заживём. Наконец-то, появится место, где можно будет спокойно работать над сценариями и дышать свежим балтийским воздухом.

На этих словах кто-то поднялся по крыльцу и аккуратно постучал в дверь дачи хирурга Углова. Я бросил короткий взгляд на дядю Йосю, а тот как-то по-глупому улыбнулся, пожал плечами и крикнул, что не заперто. А когда дверь отварилась и на пороге возникла женщина приятная во всех отношениях, гримёрша Лидия Сергеевна Милова, то я всё понял без слов. До меня сразу дошло — почему дядя Йося был такой дёрганый и недовольный тем, что в дом приехало слишком много гостей. «Пошёл в разнос» мой дальний родственничек.

— А вот и я, — захихикала гримёрша, облачённая в короткий летний плащик.

— А вот и я, — сказала Нонна, выйдя из нашей маленькой гостевой комнатки в стильном брючном костюме и с какими-то накрученными финтифлюшками на голове.

— А вот и мы, — пробурчал я и, встав из-за стола, взял в руки гитару и пропел на мотив русского романса:

Струна осколком эха пронзит тугую высь,

Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались.

После чего я отвесил короткий поклон и произнёс:

— Мы с Нонной ушли на танцы, а вы, товарищи, громко не шалите. А то вдруг нагрянут хозяева дачи, что вы им тогда скажете?

— Я приехала всего на два дня, — пролепетала Лидия Сергеевна.

— Топай-топай, — недовольно проворчал дядя Йося.

И я, и Нонна, вывалившись на улицу, все две минуты, именно столько занимает дорого от дачи к «Дому творчества», хохотали как ненормальные. Правда, на подходе к новенькому трёхэтажному зданию, которое возвели для деятелей театра, моя подруга совершенно серьёзным голосом спросила:

— А вдруг это любовь?

— Если это большое и светлое чувство, то тётя Сима быстро выставит дядю Йосю из хорошей благоустроенной двухкомнатной квартиры с одним чемоданом. Готов ли на такие жертвы Иосиф Фёдорович? Не уверен.

— Ну, а вдруг? — уперлась Нонна.

— Тогда им придётся жить в шалаше, — буркнул я и подумал, что что-то в этих странных отношениях нечисто, не похож скряга дядя Йося сам не себя, безбашенный романтический герой — это явно не его амплуа.

— Ты не веришь в рай в шалаше? — моя подруга от возмущения даже притопнула ножкой.

— Верю, если терем с дворцом кто-то занял, — усмехнулся я и потянул её туда, где уже гремела музыка, и слышался смех.

Однако когда мы, минуя железные ворота, вошли на территорию «Дома творчества», то оказалось, что здесь не всем весело. Недалеко от высокого железобетонного крыльца, где курила небольшая компания киношников, стояла Марианна Вертинская и тихо ревела. Рядом со старшей сестрой находилась Анастасия, которая пыталась её успокоить, а чуть поодаль, сунув руки в брюки, откровенно скучал Никита Михалков.