Владислав Порошин – Гость из будущего. Том 3 (страница 8)

— Идите, занимайтесь чаем, товарищ Шурухт! — прорычал на дядю Йосю Илья Николаевич и, взяв меня под руку, отвёл подальше от нашего двухэтажного теремка и как шпион-заговорщик прямо на ухо зашептал, — помирись с Фурцевой, умоляю. Она и тебе, и мне жизнь испоганит.

— Допустим, и что вы предлагаете? — буркнул я.

— Она — баба, ты — мужик, прояви инициативу, от тебя не убудет.

— Намекаете на товарищеский чикипок? — пролепетал я, еле сдерживаясь, чтобы «не засветить» директору «Ленфильма» в большой и очень умный лоб.

— А хоть бы и да, — прошипел Илья Николаевич. — Столик в ресторане и номер в гостинице я обеспечу. Она, чай, не Дунька Распердяева. Или ты думаешь, что Ефремов здание для своего «Современника» получил за красивые глаза?

— Ничего не думаю, глупым слухам не верю, и вот мой простой ответ Чемберлену, — я сунул здоровенную дулю под нос директора «Ленфильма».

Илья Киселёв тут же шлёпнул по моей наглой фиге своей тяжёлой рукой и возбуждённо затараторил:

— Кажется, ты хотел, чтоб съёмочный павильон №2 остался за тобой до сентября? Теперь хрен тебе! Товарищ Толстиков дал задание к 23-у февраля снять продолжение твоего грёбанного детектива? Значит, в сентябре будь добр предоставить мне готовый сценарий! Проверю каждую запятую! В декабре сдашь черновой монтаж! А в январе, чтоб фильм был готов к просмотру и показу! И только попробуй мне завалить сроки, вылетишь с киностудии с волчьим билетом! Сволочина.

Примерно так я с Ильёй Николаевичем и поссорился за два часа до волейбола. И самым неприятным было то, что на съёмочный павильон №2 у меня имелись очень большие планы, я бы даже сказал глобальные. «Ничего-ничего, товарищ Киселёв — человек отходчивый, отойдёт и на этот раз», — подумалось мне, когда на подачу у сборной «Мосфильма» вышел Олег Видов.

Я тут же привычно занял такую позицию на волейбольном поле, чтоб можно было прибежать и на левый фланг, и на правый. И вдруг переменчивая удача улыбнулась нашей криворукой сборной «Ленфильма». Балтийский ветер доселе молчавший подул нам в спину, а нашим соперникам в лицо. Видов, как ни в чём не бывало, подкинул мяч вверх и вроде бы саданул по нему достаточно сильно и уверенно, но ветер своим внезапным порывом сдул волейбольный снаряд прямо в сетку.

— Переход подачи, — заулыбался главный судья, режиссёр Хейфиц, который тоже понял, что этот ветерок в нашу пользу.

Однако счёт 8:13 так и продержался до тех пор, пока на подачу не вышел я. Мы не могли воспользоваться ветром, потому что наши мячи улетали далеко за пределы площадки, а «мосфильмовцы» все как один не могли перебить волейбольный снаряд на нашу половину.

— Тайм-аут! — выкрикнул я, обращаясь к судье товарищеского матча.

— Не тяните резину! — заголосили со стороны болельщиков. — На обед пора!

— Из-за плохих погодных условий предлагаю считать матч законченным! — закричал хитрец Георгий Данелия.

— Без проблем! — захохотал Илья Киселёв. — Вы признаёте поражение и выставляете ящик коньяка.

— Закатайте губу, товарищ директор «Ленфильма», — под хохот болельщиков ответил Иван Пырьев, который в данный момент возглавлял Второе творческое объединение «Мосфильма» и в отсутствие режиссёра Григория Александрова здесь являлся «мосфильмовцем» номером один.

— Мужики, — обратился я к своей команде, пока наш директор пререкался с директором из Москвы и с московскими же болельщиками, — сейчас я покажу один фокус, и к вам будет только одна просьба: если они каким-то чудом перекинут мяч на нашу сторону, доведите его до меня.

— Неужели сделаешь семь подач к ряду? — удивился Алексей Баталов.

— Есть ещё порох в пороховницах, — хохотнул я.

— Феллини сделает, я его знаю, — поддакнул Леонид Быков.

— Сделает, не сделает, — заворчал Кирилл Лавров, — я сразу говорил, что надо было с «Мосфильмом» играть в футбол. Вот в футболе я дока. В футбол я бы им показал.

— Товарищи-товарищи, — характерно растягивая слова, произнёс Иннокентий Смоктуновский, словно в данную минуту он находился на сцене и играл Гамлета, принца датского, — давайте не будем забывать про основной олимпийский принцип — главное не победа, главное участие. Кто бы ящик коньяка не проиграл, пить-то будем вместе. Ха-ха-ха!

— А чем плохо и поучаствовать, и победить, и тем, кому здоровье позволяет, выпить за чужой счёт? — буркнул я. — Собрались! Собрались! — захлопал я в ладоши и взял в руки волейбольный мяч.

«Не зря в своё время ходил в ДЮСШ, вот и пригодилась наука бить ладонью по мячу», — подумал я, когда Иосиф Хейфиц объявил счёт 8:13 и подачу команды нашего «Ленфильма». — Ну, что ж пора познакомить гостей из Москвы златоглавой с моей фирменной планирующей подачей. В ней главное сделать резкий шлепок точно в ниппель'.

Я покрутил мяч в руках, развернул его шнуровкой к себе, а затем, подкинув этот волейбольный снаряд чуть выше головы, залепил смачную пощёчину точно по шнуровке. И моя подача приобрела самую непредсказуемую траекторию, которая была только возможна. Мяч словно заколдованный принялся резко мотаться слева на право и менять скорость полёта. И «мосфильмовцы» даже на какую-то секунду растерялись и замерли на месте. А когда волейбольный снаряд нырнул в площадку, на него разом бросились Василий Шукшин и Лев Прыгунов. Однако мяч значительно раньше коснулся песчаного покрытия волейбольного поля, прежде чем Прыгунов и Шукшин столкнулись друг с другом. Далее послышались матерные ругательства, обвинения в головотяпстве, и довольный Хейфиц во всеуслышание объявил:

— 9:13, подача «Ленфильма».

После чего мои подачи-планеры стали буквально терроризировать волейбольную сборную наших друзей из Москвы. Режиссёр Георгий Данелия не переставая ругался, начинающий актёр Никита Михалков недовольно кричал на нерасторопных коллег, а Василий Шукшин, не стесняясь присутствующих на игре самых красивых актрис советского кинематографа, сыпал смачными сибирскими ругательствами. Остальные же «мосфильмовцы» старались культурно помалкивать и под горячую руку режиссёров не лезть. И лишь при счёте 13:13 Данелия попросил тайм-аут. Кстати, к этому моменту балтийский ветер вдруг совершенно угомонился и сошёл на нет.

— Думаешь, что если вытащил матч, то я тебя помилую? — зашипел мне на ухо Илья Киселёв, пока Иван Пырьев давал своим подопечным какие-то наставления. — Так вот, не того напал.

— Ну, ещё не вытащил, но могу, — хмыкнул я. — Или уже не надо? То есть вы, Илья Николаевич, морально готовы потерять лицо и ящик коньяка?

— Дунька Распердяева, что ж я тебя сразу не уволил? — тихо забухтел себе под нос директор киностудии. — Ладно, чего ты конкретно хочешь? — зло зыркнул он на меня.

— Хочу, чтобы съёмочный павильон №2 остался в моём распоряжении ещё на два месяца, — предъявил я свои вполне законные требования.

— На месяц, и ни днём больше, — прорычал Илья Николаевич и отошел от меня подальше, чтобы я ещё чего-нибудь не выпросил.

«С паршивой овцы хоть шерсти клок, — усмехнулся я про себя. — И я большой молодец, что сразу же попросил в два раза больше времени на свой кино эксперимент. Как чувствовал, что дадут ровно половину».

И вдруг мой взгляд упал на Екатерину Фурцеву и Олега Ефремова. Министр культуры и режиссёр «Современника» уже не улыбались, так как явно болели за «Мосфильм», который, упустив гигантское преимущество, встал на грань поражения. И мне тут же подумалось, что слухи об их интимной связи — это чьи-то больные фантазии. Такие мужчины, как Олег Николаевич, намного умнее и хитрее, чтобы опускаться до постели.

Ефремову требовалось помещение для театра, вот он и пошёл на хитрость. Послал букет цветов, пригласил на персональный театральный прогон, попил коньячка с Екатериной Алексеевной в своём рабочем кабинете. Наговорил ей много красивых и умных слов, которыми богаты пьесы Вильяма, понимаете ли, нашего Шекспира. Он Фурцеву как хороший психолог просто-напросто просчитал. Муж её давно не любит, на работе авторитет с каждым годом падает и вечерами от одиночества ей хочется выть. Олег Николаевич сработал как типичный манипулятор. А через несколько лет ему в труппу потребуется красивая и популярная актриса, и он легко запудрит голову умненькой и разумненькой Анастасии Вертинской.

Я помахал рукой Нонне Новосядловой и сёстрам Вертинским, которые всю дорогу громче всех поддерживали нашу сборную «Ленфильма». И внезапно меня осенило ещё кое-что: «Но кто-то ведь Илье Киселёву насвистел про интимную связь Фурцевой и Ефремова. Кто-то ведь ему подсказал эту ахинею, что неплохо бы и мне с министром культуры залезть под одно оделяло! И этот кто-то — мой злейший враг. И он где-то здесь, среди зрителей, и возможно при встрече улыбается и жмёт мою руку».

— Будь наготове, Феллини, — шепнул я сам себе, — не ровен час, ударит в спину.

И тут, наконец, «мосфильмовцы» перестали тянуть время своим бесконечным «совещанием худсовета» и вернулись на площадку. А когда мне вернули волейбольный мяч, то я невольно улыбнулся, ибо его кто-то успел как следует перекачать. Мяч буквально звенел от дополнительного надува.

— Счёт 13:13, подача сборной «Ленфильма», — огласил всех собравшихся главный судья Иосиф Хейфиц.

— Фе-лли-ни! Фе-лли-ни! — стали скандировать Нонна и сёстры Вертинские, после чего этот клич поддержали и остальные наши болельщики.