Владислав Попов – Либерализм (страница 6)
Обращаясь, в-третьих, к самим этим принципам, мы признали в либерализме на каждом поприще движение, вполне оправдывающее своё название: движение освобождения, расчистку препятствий, открытие каналов для свободного, спонтанного течения жизненной деятельности. В-четвёртых, мы увидели, что во множестве случаев то, что с одной стороны является движением за свободу, с другой стороны оказывается движением к равенству, и привычная связь этих принципов тем самым подтверждается.
С другой стороны, мы увидели многочисленные случаи, в которых точное определение свободы и конкретный смысл равенства остаются неясными, и обсуждение этих случаев станет нашей задачей. Мы, кроме того, рассматривали либерализм преимущественно в его раннем, более негативном аспекте. Мы видели его как силу, действующую внутри старого общества и преобразующую его ослаблением уз, которые его структура налагала на человеческую деятельность. Нам ещё предстоит спросить, какая созидательная социальная схема, если таковая вообще возможна, может быть выстроена на либеральных принципах. Именно здесь, если где-либо вообще, должен проявиться более полный смысл принципов свободы и равенства и определиться способы их применения. Проблема народного суверенитета указала на ту же потребность.
Таким образом, линии нашей дальнейшей работы ясно обозначены. Нам необходимо добраться до основ либерализма и рассмотреть, какого рода здание можно воздвигнуть на предлагаемом ими фундаменте. Мы подойдём к этому вопросу, проследив историческое движение либеральной мысли через ряд хорошо различимых этапов. Мы увидим, как обозначенные проблемы атаковались сменяющими друг друга мыслителями и как частичные решения давали повод для более глубоких изысканий. Следуя ходу самого движения идей, мы достигнем средоточия и сердцевины либерализма и попытаемся составить представление о существенных началах либерального учения как созидательной теории общества. Это представление мы затем приложим к важнейшим политическим и экономическим вопросам нашего времени, что позволит нам, наконец, оценить нынешнее положение либерализма как живой силы в современном мире и перспективы превращения его идеалов в действительность.
[2] В Англии «привилегия духовенства» (*benefit of clergy*) всё ещё оставалась уважительным основанием для смягчения наказания за ряд преступлений в XVII веке. В то время все умевшие читать могли претендовать на эту привилегию, которая, таким образом, носила характер привилегии для образованного сословия. Требование грамотности, ставшее формальностью, было отменено в 1705 году, но пэры и лица в священном сане всё ещё могли ссылаться на свою принадлежность к духовенству в XVIII веке, а последние остатки этой привилегии были окончательно упразднены лишь в XIX веке. [Прим. пер.: *Benefit of clergy* — средневековая правовая привилегия, первоначально освобождавшая клириков от подсудности светским судам, а впоследствии распространившаяся на всех грамотных людей.]
[3] См. интересную главу в работе Фаге «Либерализм» (*Liberalisme*), где указывается, что расхожее выражение «мысль свободна» опровергается любым дознанием, которое принуждает человека раскрывать свои убеждения и карает его, если они не угодны дознавателю. [Прим. пер.: Эмиль Фаге (Émile Faguet, 1847–1916) — французский литературный критик и историк идей.]
Глава III. Движение теории
Великие перемены не совершаются одними лишь идеями, но и без идей они невозможны. Страсти людей должны быть разбужены, если предстоит сломать лёд обычая или разорвать цепи власти; однако сама по себе страсть слепа, и мир её хаотичен. Чтобы действовать результативно, люди должны действовать сообща, а чтобы действовать сообща, им необходимо общее понимание и общая цель. Когда встаёт вопрос о сколько-нибудь глубоких преобразованиях, недостаточно просто ясно осознавать свою непосредственную задачу. Нужно убеждать других, вызывать сочувствие, привлекать на свою сторону сомневающихся. В целом необходимо показать, что цель достижима, что она совместима с существующими институтами или, по крайней мере, с какой-то работоспособной формой общественной жизни.
Таким образом, сами требования момента подталкивают людей к разработке идей, а в конечном счёте к некоему подобию социальной философии. И те философии, за которыми стоит реальная движущая сила, рождаются именно так: из практических запросов человеческого чувства. Философии же, остающиеся бездейственными и академическими, создаются абстрактным размышлением, без связи с жаждущими душами людей.
Правда, в Англии, где люди склонны чуждаться теории и чувствовать себя в ней неуверенно, либеральное движение нередко стремилось обойтись без общих принципов. На ранних стадиях и в более умеренных формах оно добивалось своих целей под прикрытием конституционализма. В противовес притязаниям монархии Стюартов существовали не только философские доводы, но и историческая аргументация, и ранние лидеры парламента опирались скорее на прецедент, чем на принцип. Этот метод закрепился в вигской традиции и сохраняется до нашего времени как один из элементов, составляющих действующую конституцию либерального сознания. Это, если угодно, консервативный элемент в либерализме: ценный для сопротивления посягательствам, ценный для обеспечения преемственности развития, но недостаточный для целей созидания.
Отстаивать старый порядок в изменившихся обстоятельствах может означать, по существу, начало революции. Именно так обстояло дело в XVII веке. Пим [Прим. пер.: Джон Пим (John Pym, 1584–1643), один из лидеров парламентской оппозиции Карлу I] и его сторонники могли найти обоснование своих требований в конституционной истории Англии, однако для этого им приходилось обращаться к эпохе, предшествовавшей и Стюартам, и Тюдорам; а применять принципы XIV и XV столетий в 1640 году означало фактически совершать революцию. И в наше время отстаивание прав Палаты общин против Палаты лордов выглядит на первый взгляд как приверженность старому конституционному праву. Но делать это в новых условиях, когда Палата общин стала представительницей нации в целом, означает в действительности впервые утвердить демократию на прочном основании, а это, в свою очередь, равносильно революции.
Те, кто совершает революцию, должны знать, куда ведут мир. Им необходима социальная теория. И в действительности наиболее последовательные сторонники движения всегда такую теорию имеют. Хотя, как мы заметили, теория вырастает из практических нужд, которые они ощущают, и потому склонна придавать идеям сугубо временной ценности характер вечных истин, это ещё не основание считать её второстепенной. Раз сформировавшись, она воздействует на умы своих приверженцев и придаёт их усилиям направление и единство. Она сама становится реальной исторической силой, и степень её стройности и убедительности имеет значение не только академическое, но и вполне практическое.
Более того, поступательный ход движения яснее постигается через анализ последовательных точек зрения, которые занимали его мыслители и государственные деятели, нежели через прослеживание извилистых поворотов политических событий и хитросплетений партийных споров. Точка зрения естественным образом определяет весь метод рассмотрения проблем, будь то умозрительных или практических, а для историка она служит центром, вокруг которого идеи и политические курсы, пусть различающиеся и даже противоречащие друг другу, могут быть сгруппированы так, чтобы обнаружились их глубинные сходства.
Попытаемся же определить основные точки зрения, которые занимало либеральное движение, и выделить главные типы теории, в которых страсть к свободе искала своего выражения.
Первый из этих типов я назову теорией естественного порядка.
Раннему либерализму приходилось иметь дело с авторитарной властью в церкви и государстве. Ему надлежало отстоять основы личной, гражданской и экономической свободы, и, решая эту задачу, он опирался на права человека, а в той мере, в какой его вынуждали быть конструктивным, на предполагаемую гармонию естественного порядка. Власть притязала на сверхъестественную санкцию и божественное установление. Либеральная теория отвечала, по существу, что права человека основаны на законе Природы, а права правительства на человеческом установлении. Древнейшим «установлением» в этом воззрении был индивид, а первобытным обществом было естественное объединение людей под влиянием семейных привязанностей и ради взаимной помощи. Политическое общество было более искусственным устройством: соглашением, достигнутым с конкретной целью обеспечить лучший порядок и поддержать общую безопасность.
Возможно, как полагал Локк, оно было основано на договоре между королём и народом, который прекращал своё действие, если одна из сторон нарушала его условия. Или же, согласно воззрению Руссо, оно было по сути договором людей друг с другом: соглашением, посредством которого из множества противоречивых индивидуальных воль формировалась общая воля. Правительство могло быть учреждено как орган этой воли, но по самой природе вещей оно оставалось бы подчинённым народу, от которого получило власть. Народ был суверенен. Правительство было его уполномоченным.