Владислав Попов – Либерализм (страница 7)

Каковы бы ни были расхождения между этими теориями, те, кто от Локка до Руссо и Пейна работал в русле этих идей, сходились в понимании политического общества как ограничения, которому люди добровольно подчинили себя ради определённых целей. Политические институты были источником подчинения и неравенства. За ними и прежде них стояла совокупность свободных и равных индивидов. Но изолированный индивид был бессилен. Он обладал правами, ограниченными лишь соответствующими правами других, но не мог, если только случай не давал ему преимущества, обеспечить их соблюдение. Поэтому он находил наилучшим вступить в соглашение с другими о взаимном уважении прав и для этой цели учредить правительство, которое защищало бы его права внутри сообщества и оберегало сообщество от нападения извне.

Из этого следовало, что функция правительства ограничена и определима. Она состояла в том, чтобы поддерживать естественные права человека настолько точно, насколько позволяют условия общественной жизни, и не делать ничего сверх того. Любое дальнейшее действие, использующее принудительную силу государства, было по своей природе нарушением того соглашения, на котором покоилось правительство. Вступая в договор, индивид отказывался ровно от той доли своих прав, которую требовало подчинение общему правилу, и не более. Он отдавал свои естественные права и получал взамен гражданские права: нечто, возможно, менее полное, зато более действенное, поскольку опиралось на гарантию коллективной силы.

Если вы хотите узнать, каковы должны быть гражданские права человека в обществе, следует спросить: каковы естественные права человека[4] и в какой мере они неизбежно видоизменяются при согласовании взаимных притязаний людей друг к другу? Всякое вмешательство, выходящее за пределы этого необходимого согласования, есть угнетение. Гражданские права должны как можно точнее соответствовать естественным правам, или, как выражается Пейн, гражданское право есть обменённое естественное право.

Эта концепция отношений государства и индивида надолго пережила теорию, на которой основывалась. Она лежит в основе всего учения манчестерской школы. Её дух был усвоен, как мы увидим, многими утилитаристами. Она действовала, хотя и с убывающей силой, на протяжении всего XIX века и прочно удерживается такими современными либералами, как Фаге [Прим. пер.: Эмиль Фаге (Émile Faguet, 1847–1916), французский литературный критик и политический мыслитель, автор книги «Либерализм» (1903)], которые откровенно отбрасывают её умозрительные основания и строят свои доводы на общественной пользе.

Сила этой концепции, по существу, не в её логических принципах, а в той цельности и последовательности, которую она придаёт взгляду на функции государства, отвечающему определённым потребностям современного общества. Пока эти потребности стояли на первом плане, теория сохраняла живую ценность. По мере того как они удовлетворялись и возникали новые потребности, появлялась необходимость в более полном и основательном принципе.

Но у теории природы была и другая сторона, которую нельзя упускать из виду. Если в этой теории правительство является помехой, а власть источником угнетения и застоя, то где же находятся источники прогресса и цивилизации? Очевидно, в действиях индивидов. Чем больше простора индивид получает для применения своих способностей, тем быстрее будет продвигаться общество в целом.

Здесь содержатся элементы важной истины, но каков вывод? Если индивид свободен, два любых индивида, каждый из которых преследует собственные цели, могут оказаться в конфликте. Именно возможность такого конфликта признавалась нашей теорией как основание и фундамент общества. Людям приходилось соглашаться на определённую меру взаимного ограничения, чтобы их свобода была действенной. Но в течение XVIII века, особенно в экономической сфере, возникло представление о том, что столкновение воль основано на непонимании и невежестве, а его вредные последствия усугубляются правительственным подавлением. В глубине вещей существует естественная гармония интересов. Поддерживайте внешний порядок, пресекайте насилие, обеспечьте людям владение их собственностью и принуждайте к исполнению договоров, а остальное устроится само собой.

Каждый человек будет руководствоваться личным интересом, но интерес поведёт его по линии наибольшей производительности. Если устранены все искусственные барьеры, он найдёт занятие, которое лучше всего соответствует его способностям, а это будет и то занятие, в котором он наиболее производителен и, следовательно, наиболее ценен для общества. Он вынужден будет продавать свои товары добровольному покупателю, а значит, должен посвятить себя производству вещей, в которых нуждаются другие, то есть вещей, имеющих общественную ценность. Он будет по предпочтению производить то, за что можно получить наивысшую цену, а это будет то, в чём в данное время, в данном месте и с учётом именно его способностей существует наибольшая потребность. Он найдёт работодателя, который заплатит ему больше всех, и это будет тот работодатель, которому он может принести наибольшую пользу.

Личный интерес, если он просвещён и не стеснён, приведёт его, коротко говоря, к поведению, совпадающему с общественным интересом. В этом смысле между индивидом и обществом существует естественная гармония. Верно, для её действенности может потребоваться определённый уровень образования и просвещённости. Чего она не требует, так это правительственного «вмешательства», которое всегда будет сковывать силы, содействующие её плавному и успешному действию. Правительство должно поддерживать правила игры, предоставив индивидам вести саму игру.

Теория естественных прав индивида дополняется, таким образом, теорией взаимной гармонии индивидуальных и общественных потребностей. Вместе они образуют концепцию человеческого общества, которая *prima facie* работоспособна, содержит важные элементы истины и на протяжении значительного периода отвечала нуждам большого класса и многим потребностям общества в целом.

Однако при критическом рассмотрении теория обнаруживает с обеих сторон фундаментальные слабости, имеющие как историческое, так и теоретическое значение. Рассмотрим сначала концепцию естественных прав. Что это за права и на чём они основаны? По первому вопросу люди стремились к определённости. В качестве иллюстрации лучше всего привести ведущие статьи Декларации 1789 года.[5]

*Статья I.* Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут основываться лишь на общей пользе.

*Статья II.* Цель всякого политического союза есть сохранение естественных и неотчуждаемых прав человека.[6] Эти права суть свобода, собственность, безопасность (*la sûreté*) и сопротивление угнетению.

*Статья III.* Принцип всякого суверенитета по существу пребывает в нации...

*Статья IV.* Свобода состоит в возможности делать всё, что не наносит вреда другому; таким образом, осуществление естественных прав каждого человека имеет лишь те границы, которые обеспечивают другим членам общества пользование теми же правами. Эти границы могут быть установлены только законом.

*Статья VI.* Закон есть выражение общей воли. Все граждане имеют право лично или через своих представителей участвовать (*concourir*) в его создании.

Остальная часть этой статьи настаивает на беспристрастности закона и равном допуске всех граждан к государственным должностям. Декларация 1793 года более настойчива в вопросе равенства и более риторична. Статья III гласит: «Все люди равны по природе и перед законом».

Легко подвергнуть эти статьи придирчивой критике, полностью упустив из виду их дух. Я обращу внимание лишь на один-два принципиальных момента.

(а) Какие именно права провозглашаются? «Безопасность» и «сопротивление угнетению» не являются принципиально различными правами и, более того, могут считаться охваченными определением свободы. Смысл, по существу, таков: «Безопасность в отношении свободы его личности и собственности есть право каждого человека». В такой формулировке видно, что это право предполагает существование упорядоченного общества и утверждает обязанность такого общества обеспечивать свободу своих членов. Право индивида, таким образом, не есть нечто независимое от общества, а один из принципов, которые должен признавать хороший общественный порядок.

(б) Заметим, что равенство ограничивается «общей пользой», а сфера свободы в конечном счёте определяется «законом». В обоих случаях нас отсылают от индивида к потребностям или решению общества в целом. Кроме того, в Декларации содержатся два определения свободы. (1) Свобода есть возможность делать всё, что не наносит вреда другому. (2) Свобода есть право, ограниченное тем, что другие должны пользоваться такими же правами. Важно учитывать, что эти два определения сильно расходятся между собой.

Если моё право ударить человека ограничено лишь его равным правом ударить меня, закон не должен вмешиваться, когда мы пускаем в ход кулаки. Если же, напротив, я не имею права причинять вред другому, закон должен вмешаться. Даже минимального размышления достаточно, чтобы увидеть: второй принцип более основателен, а уважение к равной свободе другого не является удовлетворительным определением свободы. Моё право не давать соседу спать, играя на рояле всю ночь, не уравновешивается удовлетворительно его правом держать собаку, которая воет всё время, пока играет рояль. Право «потогонного» хозяина платить голодную заработную плату не ограничивается удовлетворительно соответствующим правом его работника, которым тот воспользовался бы, будь он в состоянии навязать такие же условия кому-то ещё.