Владислав Петров – Царский поцелуй (страница 7)
В первые талии игра с участием итальянца развивалась вяло. Малимонова сменил Иевлев, Иевлева — Грибоедов, Грибоедова — Козин... Всякий раз, при смене банкомета, выяснялось, что итальянец чуть выиграл, а прочие понтеры — исключая Горчакова — облегчили свои кошельки; но поскольку метали шулеры в очередь и проигрывали друг другу, то в их положении мало что менялось. Горчаков не пропустил ни одной талии, но при том следовал совету Крылова: играл мирандолем, не ставя больше двадцати рублей, — и неизменно выигрывал. Другие понтеры ставки постепенно повышали, и, когда пришел срок метать итальянцу, общая сумма, записанная на сукне игроками, достигла полутора тысяч рублей.
Первые две талии прошли ни шатко ни валко, но в третьей шулеры, как по команде, увеличили свои ставки кто в пять, кто в десять раз, а Визапурский с улыбкой назвал двадцать тысяч. В минуту стол оказался завален банковыми билетами. Видя это, Горчаков быстро, будто что-то его толкнуло, переменил ставку, начертав над картой четырехзначную цифру, — как раз, с учетом сегодняшнего постепенного выигрыша, у него набралась тысяча. Огонь-Догановский талию пропустил.
Итальянец не оставил без внимания поступок Горчакова и посмотрел на него с неожиданной укоризной. Заминка не укрылась от понтирующих, но была истолкована ими по-своему.
— Не отказываетесь ли вы бить наши карты? — подозрительно спросил Козин.
— Не вижу к этому повода, — сухо ответил итальянец. — Но при том отмечу, — он перегнулся через стол и прежде, чем Визапурский успел что-либо предпринять, схватил его банковый билет, — что билет, которым хотите расплатиться вы, сударь, равно как и билеты, которые приготовили другие господа, фальшивы. Это, конечно, не относится к князю Горчакову...
Волжин сгреб свои билеты и медленно стал продвигаться к выходу. Иевлев, Малимонов и Визапурский в точности повторили его маневр. Но в дверях, отодвинув важного грибоедовского лакея и недвусмысленно взявшись за шпагу, встал Огонь-Догановский. Козин отошел к окну и уставился на происходящее с выражением стороннего зрителя.
— Господа, давайте все решим полюбовно, — взволнованно произнес Грибоедов, с трепетом представивший смертоубийственный скандал в домашних стенах и последующую реакцию на него супруги. — Que muscuit utile dulce{7}...
Ничего более подходящего вспомнить из итальянского с ходу не удалось.
— Я готов, — без проволочек согласился итальянец. — При условии, что господа на одну талию вернутся к игре, но их ставки определю я сам... Один момент! — поднял он руку, отвечая на возникший ропот. — Эти ставки не покажутся вам обременительными.
— Назовите, что вы имеете в виду, а там посмотрим, — сказал Волжин, положив ладонь на эфес шпаги; его взгляд прыгал по комнате.
— Извольте! К примеру, вы. Если ваша карта будет бита, вы снова отправитесь в вятскую глухомань, и навсегда.
— А если моя карта ляжет слева от вас?
— Спокойно уйдете и будете жить в свое удовольствие. Препятствий вы не встретите. Вам, господа Малимонов и Иевлев, я предлагаю поставить на одну карту с подпоручиком и те же условия.
— Мы их принимаем, — сказал Малимонов.
— Да, мы принимаем это, — подтвердил Иевлев.
— Вы, сударь, — обратился итальянец к Визапурскому, — в случае проигрыша незамедлительно отбудете в Индию...
— Согласен, хотя не знаю тамошнего языка! — ернически выкрикнул Визапурский, с очевидностью демонстрируя, что предлагаемое условие безумно и выполнять он его ни за что не станет.
— Выучите. Жизнь заставит, — сказал итальянец. — Теперь вы, поручик. Похоже, тайная служба не приносит вам необходимого дохода, коли вы увлеклись фальшивыми банковыми билетами... Только не надо зря обижаться! — мгновенно отреагировал он на изменившееся лицо Козина. — Вам предлагается следующее: если я побью вашу карту, вы скажетесь умалишенным, а когда получите по этой причине отставку, уедете в деревню и до самой смерти носа оттуда не высунете.
— Хорошо, — с напускным равнодушием сказал Козин.
— Вы, господин Грибоедов, тоже уедете в деревню...
— Sicuro, immancabilmente!{8} — не дав договорить итальянцу, бодро объявил Грибоедов. — Слово чести, уеду!
Итальянец спрятал усмешку.
— Ставки оговорены. Карты на стол, господа.
Волжин, Иевлев и Малимонов посовещались и выложили карту. Волжин встал на расстоянии вытянутой руки от нее, два его товарища заняли позицию между ним и итальянцем. Одновременно распорядились картами Визапурский и Козин, соглядатай бросил свою карту так небрежно, что она едва не открылась.
— Готовы ли вы? господа? — спросил итальянец. — Решается ваша судьба, и лучше подготовиться надлежащим образом, нежели потом пытаться вернуть невозвратное.
— Мы готовы, — проронил Козин, с лица которого не сходило брезгливое выражение. — Приступайте, господин Никто, приступайте.
Итальянец отвесил легкий поклон и стал метать.
— Наша взяла! — сказал Иевлев, когда слева от итальянца лег червовый туз с клеймом, изображавшим пеликана, кормящего своим сердцем птенцов{9}.
Все три шулера одновременно потянулись к лежащей на столе карте. Руки Иевлева и Малимонова мелькнули над нею, на мгновение скрыв от глаз банкомета, и этого оказалось достаточно, чтобы Волжин подменил ее заготовленным тузом.
— Вы ошибаетесь, — сказал итальянец, кладя справа от себя пиковую двойку. — Вот ваша карта.
— Как же я мог так обдернуться, — с искренним изумлением сказал Волжин, тогда как открыл именно туза. — Мы проиграли, — обратился он к итальянцу, — и незамедлительно выполним ваши условия.
Он направился к выходу. Иевлев и Малимонов, как завороженные, последовали за ним.
— Пусть уходят, — сказал итальянец Огонь-Догановскому, и тот отошел от двери. — Через час они будут на пути в Вятку.
Он стал метать дальше.
— Магнетизер! — Визапурский вцепился в руку Грибоедова и неожиданно плавно переключился на какой-то непонятный язык: — Сиддханта, шишьядхивриддхи тантра...
— Ваша карта, приятель, бита, — без тени эмоций сказал ему итальянец, извлекая из своей колоды еще одну пиковую двойку.
Визапурский ответил теми же непонятными звуками (или подобными им) и вышел, так и не показав свою карту.
— Что это за говор? — спросил Горчаков.
— Язык древних индусов. Сказанное им в вольном переводе означает: «Результат достигнут и послужит развитию учеников». С настоящего момента этих господ в определенном смысле можно признать моими учениками, — пояснил итальянец и оборотился к Козину. — Теперь самое время выяснить вашу судьбу.
— Нет сомнений, что мне тоже припасена пиковая двойка, — ответил подпоручик. — Однако я готов. Мечите, и посмотрим, чья возьмет!
— Вот истинно русская натура, — заметил итальянец. — Человек не сомневается, что проиграет, но все-таки надеется на авось и бравирует...
— Сегодня вы можете магнетизировать меня, сколько вашей душе угодно, но завтра я приду в себя и сделаю все, чтобы выяснить, какой такой вы итальянец!
Банкомет открыл карту справа от себя.
— Да, вы оказались правы, — вздохнул он. — Двойка пик! Прощайте, сударь.
Козин поворотился на каблуках и вышел.
— Моя очередь. — Грибоедов, не дожидаясь следующей прокидки, забормотал обреченно: — Дети... у меня дети, господин банкомет, abbiamo... дочь Мария, bella bambina ... сын Сашка, figlio, minuto bambino{10}... ходить недавно стал... если я, единственная их опора...
— Позвольте вмешаться? — сказал Горчаков. — Я хотел бы сделать ставку вместо господина Грибоедова, на его карту...
— Зачем это вам? — Итальянец одарил Горчакова тяжелым взглядом.
— Я хотел бы сыграть на свою славу поэта. — не отвечая на вопрос прямо, уточнил Горчаков. — Чтобы, если удача не обманет, помнили меня всегда...
— А-а... — скучающе протянул итальянец, — ставите семпелем, хотите объегорить судьбу. Ничего не выйдет. Ваша слава умрет чуть позже вас или, того хуже, окажется в одном гробу с вами. Все, что вы бережно собираете в своем имении, сгорит в пожаре. От сочинений ваших останутся какие-то обрывки в «Аонидах» да в «Меркуриях», московском и петербургском, да еще что-то где-то, и потомкам не будет дано понять по-настоящему, каков был поэт Дмитрий Горчаков. Так записано в Книге Судеб, и никакая игра не в состоянии поменять заведенный порядок. У тех, князь, кого я представляю, выиграть невозможно. Невозможно, князь, невозможно... Вот тоска-то...
И, словно механическая кукла, которая должна довести до конца выполнение какого-то плана, итальянец завершил талию. Направо легла двойка пик.
— Сожалею, — сказал он Грибоедову, — но вы проиграли. Даю вам день на устройство дел — и в деревню, в деревню...
— Помилуйте... risparmiare!{11}— Грибоедов перекрестился. — Дети мои, дочь Мария, сын Александр... пропадут... без отцовского призора...
— Ничего они не пропадут, врете вы все, — поморщился итальянец. — И вообще, избавьте нас от этой тяжелой сцены!
— Все-таки я настаиваю на еще одной талии и своей ставке, — сказал Горчаков.
— Вы тщеславны и придаете себе непомерное значение. — Итальянец подавил зевок. — Понять вас могу: на равных спорить с Княжниным и Фонвизиным, стоять рядом с Державиным и предчувствовать, что канешь в безвестности, будто и не существовало тебя никогда, — это тяжело вынести. Но метать банк ради вас я не буду... Вот что мне пришло в голову: буду ходатайствовать в высших сферах, чтобы ваша слава, дабы не пропала зря, осталась в этом доме. Как-никак сынок у него растет, — итальянец кивнул на Грибоедова, — будет кому ее подобрать.